– Не поймите меня неверно, госпожа, но вам не кажется, что слова командующего Такула не были лишены смысла? Я хочу сказать…
– Не мямли.
– Мы и так отняли у этих людей многое – запасы еды, топлива, древесины, железа и камня. Мы заставили их строить нам осадные орудия и колесницы, мы – чего греха таить – немало пограбили здесь. Жечь вовсе не обязательно.
Бансабира не обернулась – только пальцы, плетущие косу, дрогнули от возмущения. Проникающий в открытые ставни ветерок пощекотал шею.
– Мы сожжем все, кроме цитадели. Оставленный им мизер зерна они уже посеяли; без стен и еды они вынуждены будут заново отстраиваться и искать пропитание. Когда нужно решать подобные трудности, воевать совсем не хочется, Юдейр. Пока они снова окажутся способны вести боевые действия, война закончится. Ну или их окончательно размажут Шауты.
– Вы хотите оставить их даже без стены?!
– Ты слишком мягок для бойца, – равнодушно упрекнула танша.
– Я знаю, что беру на себя слишком многое, но, госпожа…
– Раз знаешь, потрудись заткнуться, – строго оборвала Бансабира. – Мы углубляемся во владения рыжего тана по приказу моего отца, и я не могу позволить, чтобы из-за моего великодушия, – голос зазвучал презрительно, – выживший и остервеневший от злобы враг врезался нам в спину, пока мы осаждаем следующую крепость.
– Да местные, по-вашему, совсем идиоты, что ли?! – выпалил мужчина и вдруг осекся, видя, как медленно от столика с бронзовым зеркалом к нему поворачивается танша. Он замолчал, нарочно прикусив язык, отступая, когда Бансабира поднялась со стула – чутье подсказывало, что он и впрямь перешел дозволенную грань.
Бану сделала еще шаг, глядя на молодого мужчину в упор. Юдейру показалось, что кто-то прибил его ступни к полу здоровенными гвоздями. Достаточно приблизившись, Бану на грани удивления и бешенства процедила сквозь зубы:
– Ты осуждаешь мои действия? – спрашивала, следя за лицом оруженосца, не веря себе и ему. Он-то? Осуждает? – Человек, который клялся поставить на службу мне свою преданность?
Юдейр сглотнул.
– Которому я доверилась больше, чем всей остальной армии?
Юдейр напрягся еще сильнее. Надо поскорее извиниться.
– ТЫ В СВОЕМ УМЕ?!
Оруженосец подпрыгнул.
– Я всего лишь хотел ска…
От звонкого удара – то ли пощечины, то ли толчка, взятого с громадным замахом, – Юдейр, качнувшись, отступил, ловя равновесие, скрючившись. Надо же, какая у нее тяжелая рука.
– НА КОЛЕНИ, НЕДОМЕРОК! – Бану сверкнула глазами.
Перепуганный Юдейр дрогнул, замешкался, потом спешно повалился на пол со словами:
– Слушаюсь, госпожа! Умоляю, простите меня!
Бану встала вплотную.
– Еще одна подобная выходка, – ядовито прошипела она, – и я заживо скормлю тебя собакам.
Юдейр даже не моргал, следя за сулящей погибель маленькой таншей, которая сейчас выглядела грозной и могущественной, как никогда.
– П-п-понял, – заикаясь, ответил он, ожидая чего-то еще. Пощечины, может быть, или удара тыльной стороной ладони. Или даже пинка.
Ждал и не шевелился. Это взбесило Бансабиру еще сильнее.
– Вон пошел! – скомандовала женщина. Юдейр подскочил как ужаленный и, поклонившись, трусцой выскочил из покоя. «Я тоже хороша, – подумала танша, глядя на закрывшуюся дверь. – Нечего было сюсюкать с ним! Надо быть терпеливее, его еще учить и учить. До сих пор ни к чему не готов. Как был дите, так и остался! Только нахальнее стал раз в сто».
Перед сном оставались еще дела, к которым Бану добавила обход случайным образом выбранных подразделений. Случайно выбранным не повезло огрести по паре приказов: со следующего дня начать тренироваться на два часа больше, немедля заступить на дежурства на новые посты и тому подобное. Настолько мрачной Бану в лагере еще никто не видел. И, судя по отсутствию семенящего рядом Юдейра, оруженосец здорово облажался.
Юдейр не спал до рассвета. Сначала еще силился уснуть, потом плюнул – встал с постели и сел у окна каморки, которую они делили с Раду. Впервые он порадовался, что его отношения с главным телохранителем танши настолько скверные, – совершенно точно Раду не станет ни о чем спрашивать. Да и о чем бы он спросил: почему танша, которой обычно одинаково безразличны невкусный обед, угрозы богов и выжженные земли вокруг ее войска, такая злобная? В конце концов, он, Юдейр, не служанка, чтобы секретничать или сплетничать о госпоже… Он… он…
Юдейр чертыхнулся, потерев щеку (вернее, всю левую половину лица), куда его ударила Бану. Ладно бы просто ударила – Юдейр стерпел бы, избей она его хоть до смерти… А чего он хотел? Чего ждал, заходя так далеко? Обсуждать и осуждать приказы госпожи и командира! Сам виноват, что тану прогнала его. Навоображал невесть что, идиот! Думал, стал к ней ближе только потому, что она села с ним за один стол? Или потому что говорила почти как с другом или младшим братом? Или потому что видел ее и прикасался к ней?
