Рог Минотавра, клинок, сотворенный легендарным Дедалом для Тавра, любимого воина царя Миноса, одарил хозяина силой, но отнял разум. Не принес он удачи и потомкам Тавра, исполняя их желания, взамен отбирая душу, коверкая жизни. Оттого и оборвался род князей Тавровских. Памятью о них остались развалины старой усадьбы и легенда, которую Женьке рассказали местные жители. Скрываясь от бывшего и чрезвычайно агрессивного жениха, Евгения приехала в забытую деревню, не предполагая, что ненароком окажется в центре чужой и опасной игры. Здесь у каждого своя роль и своя маска, минувшее тесно переплетается с будущим. И прошлое вновь оживает. Выходит из тени человек в маске быка, собирая чужие жизни. Он убивает, силясь утолить голод клинка, а также вернуть последнюю княжну из проклятого рода Тавровских…
– Женька, не будь дурой, – прошипела Лариска. – Нашла, ради кого слезы лить.
Слезы лились сами собой. Крупные, можно сказать, отборные. Женька только всхлипывала и подвывала, причем с каждой минутой всхлипы становились все тише, а подвывания – громче.
– Он тебя не достоин, – Лариска тоже шмыгнула носом, но тут же взяла себя в руки, и зарождающийся слезопад перекрыла сушкой. Диетической. На диете Лариска сидела время от времени, как правило, после крушения очередного романа. Хватало ее недели на две-три, впрочем, Женька помнила, что однажды диетическое лечение продлилось целый месяц, и Лариска тогда изрядно постройнела, перекрасилась, нарастила акриловые ногти, расписанные незабудками и, осознав свою нечеловеческую привлекательность, влюбилась.
– На вот, не вой, – Лариска сунула сушку и Женьке. – Жуй давай и рассказывай.
Она села, закинув ногу на ногу, и полы шелкового халатика разошлись, выставляя округлые Ларискины колени.
– Н-нечего рассказывать, – шмыгнула носом Женька и в сушку вгрызлась.
И рассказывать нечего, и идти некуда.
– М-можно я у тебя по-поживу?
– По-поживи, – согласилась Лариска, запивая диетическую сушку диетическим кефиром. – Что, окончательно рассорились?
В ней говорило естественное женское любопытство, ну и немного, на краешек акрилового ногтя, женская же зависть. В отличие от Ларискиных увлечений Женькин роман длился уже четвертый год, и дело медленно, но верно двигалось к свадьбе.
Женька даже платье присмотрела…
…И кафе…
…И список гостей составила мысленно…
Нет, конечно, драгоценный утверждал, что спешить не следует, что гражданский брак – это тоже брак, а остальное – будет позже, когда он упрочит свое положение, и Женька соглашалась.
Дура рыжая.
– Я… от него ушла, – Женька шлепнула себя по мокрой щеке, приказывая успокоиться.
– Совсем? – деловито поинтересовалась подруга.
– Да.
– Ну и молодец. И что у вас случилось?
Обычная история. Нелепая. Некрасивая и… ожидаемая, наверное.
– Я… к маме поехала… у нее сердце, ты знаешь, – Женька вздохнула и потянулась за очередной сушкой. Желудок заурчал, напоминая, что помимо бутерброда с сыром «Российским» иной пищи он не видел. – Сердце и…
– И твоего придурка она на дух не переносит, – кивнула Лариска.
Верно. Как-то вот не сложились у драгоценного отношения с Женькиными родителями. Те его недолюбливали, он же отвечал на нелюбовь надменным равнодушием.
– Он сказал, что туда меня не повезет; если он такой плохой, то ехать мне на автобусе…
– И ты поехала? – глаза Лариски полыхнули.
– Поехала. Съездила и тут же вернулась. Тетя Веня объявилась и маму в свой санаторий забрала. Ты же знаешь тетку… Я еще порадовалась… я давно предлагала, так разве мама послушает? А от тетки она точно не отобьется…
Сушки были пресными.
– Вот я и… домой… звонить не стала… сюрприз…
– Дура, – ласково произнесла Лариса и, дотянувшись, погладила Женьку по всклоченным рыжим волосам. – Кто ж мужикам такие сюрпризы делает? Он с бабой, да?
– Да.
– Ну… может, она по делу зашла… или ты не так поняла.
Женька неожиданно для себя рассмеялась. Господи, да что там не так понять можно было? До кровати драгоценный не добрался, на диване расположились, он и эта стерва из отдела продаж! Она еще тогда, на корпоративе Женьке не понравилась… черная юбка-мини, блуза просвечивающая, бюст четвертого размера и кукольные синие глаза.
А взгляд – хищный.
И, захлебываясь от обиды, Женька рассказывала про остроносые туфли на шпильках, брошенные в коридоре… прежде-то драгоценный терпеть не мог малейшего беспорядка, и обувь следовало ставить в шкаф, предварительно протерев сухой тряпочкой. А туфли валялись. И длинный красный зонт.
И лаковая курточка, тоже красная с огромными пуговицами.
Папка с бумагами.
Юбка, уже не черная, но опять короткая…
Сама хозяйка, томно постанывавшая, и драгоценный.
Отвратительно.
От отвращения она и не расплакалась сразу, выскочила за дверь.
– Теперь все, – сказала она, засовывая в рот последнюю сушку. – Я к нему не вернусь…
– И правильно.
Лариска, слушавшая рассказ внимательно, достала из кармана пачку сигарет.
– К нему тебе нельзя. Он козел, но от тебя не отстанет.
– Почему?
– Потому что вторую такую ласковую дуру попробуй найди. Он же привык, что ты у него вместо домработницы. Кто в квартире убирается? Готовит? Рубашечки стирает? Гладит? Портфельчик носит? В рот ему смотрит, каждое слово ловит… дура ты, Женька.
Точно, дура. И от осознания этой дурости захотелось зареветь уже в голос. А ведь казалось, вот оно, счастье…
– Хорошо, хоть доучилась. А то была бы и без диплома.
– Кому он нужен…
– Тебе нужен, – жестко обрезала подруга. – Или ты планируешь и дальше дома сидеть?
Женька вздохнула. Так далеко она еще не заглядывала… а ведь верно, что ей делать? К родителям возвращаться и весь следующий год слушать о том, какая она, Женька, глупенькая, несамостоятельная, недальновидная? Нет, родители ее любят, но молчать не станут: драгоценный им крепко нервы потрепал.
