Самострел заряжается не быстро. Мне не приходилось видеть, чтобы кому-то удавалось натянуть тетиву меньше чем за пять секунд, и это в наилучшем случае; в горячке боя это время смело можно удвоить.
А сходни лишь на комариный член длинней сорока метров.
– Орбек, бери Динни, Флетчера, Аркена и Гропаза, двух самых юных и жестоких бывших «змей» и двух жизнерадостно кровожадных огриллоев, – и, как только лучники сделают первый залп в толпу, дуйте по сходням вверх. Ты идешь третьим, понял? Третьим. «Змей» вперед; потерять Динни с Флетчером нам легче, чем твоих. Мы обязаны захватить лебедку, – если мостки поднимутся, веселью хана. Ты главный по верху. Не трать время, чтобы добивать парней у лебедки: в Яму их, мы внизу разберемся.
– Как скажешь, босс.
– Т’Пассе, прямо за Гропазом пусти еще один заслон: следующий залп придется по лебедке. После этого – в рукопашную.
– Хари, остановись! – бормочет Делианн. – Подумай минуту, только подумай! Ты можешь придумать что-то получше.
Орбек отвечает за меня, широко ухмыляясь сквозь клыки:
– Что лучше-то?
Стражники у лебедки опускают лязгающий мост. Тот неритмично дергается в воздухе.
Я киваю Орбеку:
– Собирай ребят, и пробирайтесь к мосткам.
– Как скажешь, босс. – Он волочится прочь.
– Т’Пассе… – начинает Делианн и замолкает, увидав в ее глазах пустоту. Она готова умереть.
– Я буду тянуть, сколько смогу, – говорю я. – Собирай толпу, т’Пассе. Времени мало.
Она кивает и уже готова отвернуться, но, передумав, бесстрастно смотрит на меня, холодно поджав губы.
– Это большая честь, – говорит она.
– Для меня, – отвечаю я с тем же выражением.
Она улыбается – чудо из чудес – и уходит, пробираясь между зэками, то одного, то другого уводя за плечо с собой.
Делианн в отчаянии хватает меня за руку. Пальцы его облиты горячим потом.
– Хари, целься выше! Ты должен стремиться к большему. Умирать легко! Ты сам это говорил. С каких пор Кейн стал искать легких путей?
Конец сходней болтается уже в паре метров от пола, и у меня нет времени на всякую фигню. Я вырываю руку и огрызаюсь:
– Кейн – это просто роль, черт тебя дери! Я его придумал! Это моя фантазия! Я не Клинок, ядри его, Тишалла. Я просто Хари Майклсон, твою мать, когда-то неплохой Актер, а теперь паралитик средних лет, которому жить осталось пять минут!
– А если, Хари… Что, если…
– Если – что?
– Что, если правы все остальные? Если сказания о тебе не лгут? Что, если ты взаправду Клинок Тишалла? – спрашивает Делианн. – Если ты Враг Господень?
– Ну и что тогда? Хочешь, чтобы я пожал плечами и улыбнулся? Ничего, что я калека? Ничего, что Шанну зарезали? Ничего, что мне пришлось валяться в ее горячей крови? Ничего, что мертв отец и похищена Фейт. И ничего-таки-совсем-не-надо-волноваться?! Плюнуть и растереть?
– Нет. – Он мотает головой, словно извилины его рассыпались по черепу и он пытается собрать их вместе. – Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Никто не в силах ничего забыть, как ты не понимаешь? Все, что случилось в твоей жизни, – любая мелочь – оставляет по себе шрам. Вечный шрам. Избавиться от него нельзя. Забыть о чем-то, стереть метку, оставленную на твоей душе, – значит стереть часть твоей сущности.
Чародей склоняется ко мне, вцепившись обеими руками в мое плечо. Его бьет озноб, глаза закатываются, щеку дергает тик.
– Шрамы – это путь к власти, – хрипит он. Дыхание его отдает ацетоном и гнилыми яблоками. – Шрамы – это карта благодати.
Он наклоняется так близко, словно готов поцеловать меня:
– Каждый из нас – сумма своих шрамов.
Наряд охраны топочет по сходням.
Я стряхиваю его руки, отталкиваю.
– Они идут. Лучше спрячься, пока еще можно.
– Что, – произносит он ясно, – если твоя фантазия – это Хари Майклсон? Что, если паралитик средних лет – это роль, которую Кейн играет, чтобы выжить на Земле?
Наряд сходит с мостков. Расталкивая заключенных дубинками, они прокладывают дорогу ко мне. Старший в наряде движется с хорошо знакомой мне развязностью: ждет драки. Он только не представляет, насколько серьезной будет драка.
– Хватит болтать, Крис, уматывай! – рычу я, подкрепляя слова сильным толчком, от которого чародей заваливается на бок и падает. Я закрываю глаза, чтобы не видеть муки на его лице.
Когда я поднимаю веки, наряд уже стоит передо мной. Орбек со своими ребятами выжидают в десяти шагах от подножия сходен, т’Пассе ждет моего кивка чуть в стороне, подняв руку перед взмахом. Старший по наряду поднимает забрало шлема и, встряхнув ржавыми кандалами, говорит:
– Доносят, что у вас тут завелся смутьян…
О черт! Черт! Теперь понимаю.
Только теперь.
Дело не в празднике Успения: до него еще несколько дней. Все из-за меня. Я – смутьян, говорят они, и, честно сказать, поспорить с ними трудно.
Смутьянов из Ямы переводят в Шахту.
Это будет венец моей тюремной карьеры.
Я смотрю на Делианна.
«Если…» – шепчут его измученные глаза.
И вокруг толпятся люди, готовые за меня умереть…
Я протягиваю стражникам обе руки, подставляя запястья, и вздыхаю, когда старший по наряду защелкивает кандалы.
– Ну ладно, как скажете, – говорю я. – Пошли.
