Языки пламени танцуют в окне – нафта на стенах здания Суда до сих пор весело полыхает, – но один из двух феев, усевшихся за конторкой, удерживает Щит такой силы, что в комнате не жарче, чем теплым летним днем.
Окошко, впрочем, маленькое, не больше настенного экрана. И комнатушка судебных письмоводителей – серая, душная. Могу себе представить тусклых, серых, душных людишек, веками копошившихся здесь: как они горбатятся за столом переписчика, и единственная музыка в их сердцах – мерное «скрип-скрип-скрип» перьев по веллуму.
Рождаются они, что ли, сразу без души?
Господи, надеюсь, что нет.
Иначе было бы еще страшней.
Несмотря на жар, все мы придвигаем стулья к окну. Долго смотрим на пламя и молчим.
Это очень интересно, потому что второй фей за конторкой накладывает на огонь свои чары.
Называются они в приблизительном переводе «очи пламени». В языках огня видятся ало-золотые контуры домов, и солдат, и всяческого оружия – от длинных луков до пистолетов-пулеметов; порой можно увидать даже здание Суда со стороны. Намного эффективнее вести разведку таким способом, нежели выглядывать из окна; последнему парню, который высунул голову дальше края карниза, пуля пробила глаз.
Что хотите можете говорить про Социальную полицию, но только не пытайтесь меня убедить, что стреляют они паршиво.
Вот с организацией у них пока слабенько; огонь показывает мне изрядные силы имперского гарнизона, сосредоточенные за позициями соцполов, но рвать друг другу глотки они вроде бы не собираются. Несколько взводов уже на стене, и, похоже, во Второй башне и сторожке на мосту Рыцарей засели гранатометчики.
Невидящие глаза Делианна обращены в потолок. Чтобы поддерживать нашу игру в «кто кого перебздит», он вынужден постоянно находиться в трансе: поддерживать связь с рекой. Сейчас он лежит на письменном столе у стены, положив Косаль на ноги. Двое феев, обработавших мои ноги, пытались подштопать и его, но стоило им наложить руки на гнойник, как оттуда хлынуло черное масло вроде того, каким исходит Райте, и здорово их обожгло; сейчас их самих лечат этажом ниже.
– Райте? – спрашиваю я.
– Сработало, – отвечает он. – Социальная полиция заключила союз с армией.
– И?
– Да, – бормочет он. – Он грядет.
Я киваю.
– Всем понятно, о ком речь, нет?
Мрачные взгляды подсказывают мне, что репутация Ма’элКота за прошедшие семь лет ничуть не поблекла.
Я откидываюсь на спинку стула и складываю руки на животе, довершая маску самоуверенности довольным вздохом. Смотрю в глаза каждому по очереди: Райте, т’Пассе, Орбеку, «змею» Динни, и они глядят на меня в ответ, явно успокоенные моей наглостью. Блеф, но они-то не знают об этом: я демонстрирую им образ, который они хотят видеть, и они счастливы.
– Итак, – неторопливо заявляю я, – мы осаждены в природной крепости, более совершенной, чем любая в истории.
В ответ я вижу терпеливо невыразительные лица, с какими принято ждать соль шутки.
Я почти уверен, что не разочарую их.
– Вдумайтесь, – говорю я. – Стены здания Суда – наша куртина. Внутренние залы и кабинеты – полоса обстрела: чтобы добраться до нас, противнику придется ее преодолеть. Если дать Перворожденным и покорителям камней пару часов на подготовку, враги не поймут даже, чем их пришибли. Наша цитадель – Донжон: единственный путь к нашим позициям ведет по единственной лестнице, вырубленной в скальном монолите. А у нас бойницы по всему городу: каждый общественный сортир в Анхане и немалая доля особняков. Через сливной колодец Шахты мы можем пройти в катакомбы, выбраться из толчка – одного, или двух, или пяти – и нанести удар в любой точке города без предупреждения. В Пещерной войне армия Кирендаль продержалась не один день. Если противник попытается за нами последовать под землю, мы так ему вставим, что до конца дней будет враскорячку ходить.
Если собрать вместе Перворожденных, скальных чародеек и адептов-хумансов, мы получим величайшую концентрацию чародейской силы по эту сторону Зубов Богов. У нас есть опытные бойцы из Ямы и больше сотни вооруженных до зубов монахов. Плюс все оружие и доспехи из оружейни Донжона, провизия из кладовой, вода из родника в Яме…
У нас есть все, чтобы удерживать этих козлов очень, очень долго – и брать с них кровью за каждый шаг. Мы в силах выдержать долгую кровавую осаду и, если дела пойдут совсем тухло, спокойно удрать через катакомбы. Да если бы я планировал эту войну десять лет, то не мог бы выбрать позицию лучше.
Т’Пассе кивает:
– Пассивная оборона – путь к разгрому. Чтобы план сработал, мы должны нанести удар сейчас, пока они не построились к бою.
– Нет, – парирую я. – Не будем.
– Нет?
– Нет. Мы не станем с ними драться.
Она смотрит на меня как на блаженного:
– Почему?
– Эти ребята – не враги. Они просто на него работают.
– И что? Они его солдаты.
– Верно. Но у него таких много. Очень много. Мы можем перебить их миллион, и враг не пострадает нимало. Он даже не почешется.
– Тогда почему мы сидим здесь? – спрашивает она. – Почему не уносим ноги?
Я отступаю на бастионы старины Сунь-цзы.
– Суть победы – в неожиданности. Величайшее мастерство – победить без боя.
