– Заткни хлебало.
Фейт пристально глянула на него:
– Ты опять разговариваешь с богом?
– Ага, – ответил Кейн.
Девочка понимающе кивнула:
– Бог – он иногда бывает такая падла.
– Точно.
Они миновали шеренги Рыцарей двора, выстроившихся по стойке смирно – оружие на-грудь, знамена опущены. За ними, одна, дрожа от холода, несмотря на роскошную енотовую шубу на плечах, стояла Эвери Шанкс.
Кейн и Фейт остановились перед ней.
Старуха встретила его взгляд не дрогнув.
– Фейт… – проговорил Кейн, отпуская ее руку, и чуть подтолкнул между лопатками. – Иди к гран-маман. Возвращайся во дворец.
В глазах Фейт зияла потусторонняя пустота – река пела в ее мозгу.
– Хорошо. – Она внимательно глянула на него. – Я люблю тебя, папа.
– Я тебя тоже, милая. Просто… у меня есть дела. Взрослые. К ужину вернусь.
– Честно-честно?
– Обещаю, – ответил он, и память о том, как он в последний раз давал ей слово и не смог его сдержать, иззубренными крючками царапнула по сердцу.
Фейт неохотно подошла к бабке, взяла ее за руку. Кейн снова посмотрел Эвери в глаза:
– Позаботься о ней.
Старуха фыркнула.
– Уж получше, чем заботился ты, – ответила она. – Получше, чем ты мог бы.
Глядя, как они уходят рука об руку, пробираясь извилистыми тропками, расчищенными на заваленных обломками улицах, Кейн пробормотал про себя: «Мне всегда везло на врагов».
Кейн открыл было рот, чтобы ответить, но вместо этого поморщился и молча помотал головой. С трудом переставляя ноги, он перебрался через рухнувшую стену, направляясь в сторону улицы Мошенников и моста Воров. Когда он вел свой рассказ, то упомянул, что хотелось ему в тот момент идти куда глаза глядят, лишь бы убраться с острова. Кейново зерцало подтверждает его слова, но, полагаю, это не вся правда. Думаю, ему хотелось добраться до Лабиринта и узнать, что случилось с его прежними знакомыми.
Что осталось от него самого.
Провал посреди моста Дураков, где опорные балки прогорели дотла, был перекрыт дощатым настилом, стянутым узловатыми пеньковыми канатами, но тем утром грузчики одну за другой катили через мост тачки с кирпичом и кусками известняковой кладки, так что Кейн, чтобы перебраться через мост, воспользовался натяжными мостками: два каната, переброшенные один над другим через провал. Он не остановился над рекой – он продолжал двигаться, скользя одной ногой впереди другой по нижнему канату, в то время как руки скользили по верхнему, – но мысли о жене не покидали его, пока внизу бурлили волны. Он вспоминал, если верить его актерскому монологу, то, что показала она ему в нескончаемый миг, когда он слился с рекой: что река вмещает в себя все в границах своего бассейна и все вокруг нее есть река.
Он думал о множестве мужчин, женщин, детей на Земле, для которых река – это природная уборная, годная лишь на то, чтобы поглощать испражнения. Он испытывал к ним жалость – отстраненную, абстрактную, безличную, но не слишком сильную. Если они хотят жить в другом мире, пусть меняют свой.
Это была уже не его проблема.
«Именно так. Но встает вопрос: что за проблемы достались тебе?»
Миновав мост, Кейн долго бродил по северному берегу от Лабиринта до руин Города чужаков и обратно. Улицы были полны народа. Горожане расчищали завалы, отделяя то, что еще можно сохранить и использовать, от того, что годилось лишь на свалку. Трупы по большей части были уже несколько дней как вывезены и сожжены, и на лицах горожан читалось мрачное упрямое веселье, братство обездоленных, выдававшее общее стремление заново отстроить свой дом.
Большей частью новая Анхана будет строиться из леса, выросшего за противоестественно краткую весну: молодые, полные сока стволы обгорели лишь снаружи, где нафта просочилась сквозь кору. Сердцевина же осталась крепкой. Из пепла и щебня восстанет костяк столицы.
Куда бы ни шел Кейн, его приветствовали кивками. Странное это было чувство: все узнавали его – и никто не боялся. Его встречали с уважением, близким к священному трепету. Бо́льшая часть жителей Анханы принадлежала к числу Возлюбленных Детей Ма’элКота, и каждый из них очнулся в новом мире, загадочным образом зная, что сделал Кейн для них и для всего мира.
Но, думаю, еще удивительней ему было брести, и брести, и продолжать свой путь, не имея определенной цели, дружески кивать в ответ на приветствия, слушать, как шумит ветер и как болтают прохожие, чуять гарь на ветру и ощущать, как хрустит под ногами щебень…
И не находить себе дела.
Не могу быть уверен – зерцало не хранит в себе никаких комментариев, – но, полагаю, безделье утешало его. Последние несколько дней были для него единственным отдыхом от сражений нескончаемой войны. Всю жизнь Кейн должен был кого-то убивать или кто-то хотел убить его; всегда находилось сокровище, которое следовало найти, или Приключение, которое полагалось осуществить, – непрестанное давление, требовавшее развлечь публику.
