Дениску пытали огнем и до государева указа посадили в земляную тюрьму.
Из ближних деревень брели к Смоленску с бабами и детьми голодные мужики. Бродили по обезлюдевшему торгу, слабыми голосами выпрашивали милостыню. На осадные дворы и посадским людям велено было приходивших не принимать. Мужики заползали в недостроенные башни, в тесные проходы крепостных стен и печоры, тихо умирали.
Зима выдалась снежная, курные избенки посадских людей замело под самые крыши. Невесело прошли святки. Ни песен, ни катанья с гор, ни ряженых, ни кулачных боев, — точно вымерли в бревенчатых избах люди. На Иордани провалился лед, утонуло двое стрельцов, богородицкий пономарь и посадский. Старики вздыхали: «От века не слыхано, чтобы на Иордани лед ломался и люди тонули. Великой быть беде. А беды те и в старину бывали: глад, мор, после мора да глада Литва набежит».
Висело над городом аспидного цвета зимнее небо. К самым слободам, точно чуя богатую поживу, подходили волки, выли и справляли меж сугробов волчьи свадьбы.
Посреди торга на коленях стоял мужик. Прижав на груди к армячишке костяные пальцы, вопил неистово:
— Ой, люди добрые, ой, хрестьяне православные, ой, киньте хоть корочку!
На торгу народу мало. Многие лавки, харчевые и блинные избы стояли заколоченными. Торговать съестным было опасно. Оголодалые люди съестное рвали из рук.
Из лавки с красным товаром выглянул купец, погладил благолепную бороду, лениво крикнул:
— Не вопи, сирота, бога призывай, в тихости помирать легче.
Федор проходил по торгу. Подошел, положил мужику в протянутую руку денежку. Купец, точно оправдываясь, сказал:
— Всех милостыней не оделить. Бредет их тыщи, всем подавать — самому доведется голодной смертью погибнуть.
Подошел Михайло Лисица сверкнул озлевшими глазами:
— Купцы, псы, хлеб скупают, в амбарах хоронят, а черные люди голодной смертью мрут.
Слово за слово, сцепился с купцом лаяться. Проходили мимо посадские и деловые мужики, останавливались, вмешивались в спор:
— Молодец правду молвит: от купцов и бояр — лихо.
— В архиепископовых и монастырских житницах хлеб гниет.
— Хлеб, скареды, хоронят, великих цен ждут.
Лезли в лавку, размахивали перед купцовым лицом кулаками. Краснорядец не рад был, что ввязался в спор. Огап Копейка подобрался к толпе, шнырял глазами, кротко улыбался иконописным лицом. Увидев глазевшего попова отрока, шепнул:
— Беги к таможенной избе, скажи стрельцам, людишки-де гиль чинят.
Вопивший мужик отполз в сторону. Нашел клок сена, потянул в рот. Жевал, равнодушно смотрел на толпу запухшими глазами. Не дожевавши, упал, дернулся, царапнул ногтями раз-другой утоптанный снег.
Прибежало двое стрельцов: один рыжий, длинный, другой грузный, с черной бородой лопатой. Заорали, замахали бердышами:
— Не копись, не копись, православные! Честью просим! Не то на съезжую имать станем.
Подбежал запыхавшийся Ермолка Тарабарка, каменщик, ребячьим голосом выкрикнул:
— Православные! Воевода велел деловым мужикам из старого города уходить и с осадного двора выбить вон батогами. — Толпа шарахнулась от лавки краснорядца, окружила Ермолку:
— Пошто выбить?
— Куда деловым мужикам серед зимы податься!
— Серед зимы хозяин и собаку не гонит.
Ермолка, задыхаясь, скороговоркой:
— Велел воевода того ради выбить, что мрут деловые люди без числа и помирать в печоры и башни хоронятся. Говорит, как-де солнце пригреет — засмердят.
Краснорядец стал потихоньку прикрывать лавку. В толпе выкрикивали:
— Будем челом воеводе бить, чтобы с осадного двора до теплого времени не выбивал.
— Вали к съезжей.
— А челобитья не послушает — за бороду.
Торг опустел вмиг. Остался мужик, недавно просивший милостыню. Лежал он на земле, уставившись стеклянными глазами в хмурое небо.
Краснорядец запер лавку, подошел, легонько ткнул мужика носком. «Помер, сердешный, а подобрать некому».
Федор пошел вслед за деловыми мужиками и посадскими на гору. На Облоньи перед съезжей избой от народа черно. Стояли без колпаков, уныло смотрели в землю.
На крыльцо вышел Трубецкой. Передние мужики пали на колени:
— Смилуйся, князь-воевода!
— Не вели из города вон выбивать!
Трубецкой ступил шажок. Маленький, шуба до пят, на голове заношенный лисий колпак, ни дать ни взять — старикашка-подьячий. Ущипнул сивую бороденку, шепеляво крикнул:
— Какого ради дела прибрели, гильевщики?
Мужики притихли. Одинокий голос сказал:
— Не с гилью, воевода, прибрели, а по-доброму челом бьем, чтобы велел стрельцам деловых людей с осадного двора не выметать.
Воевода поискал говорившего глазами, поманил сухоньким пальцем:
— Подойди-ка…
Раздвигая локтями мужиков, вышел наперед Михайло Лисица; дерзко вскинув голову, стал перед крыльцом.
— Эй, стрельцы, берите гильевщика! Да волоките в подклеть.
Из караульни выбежали несколько стрельцов; расталкивая кулаками толпу, стали продираться к Михайле. Мужики сдвинулись плотнее:
— За что Михалку в тюрьму тащить?
Ермолка Тарабарка, успевший протиснуться к крыльцу, выкрикнул:
— По-доброму с челобитьем пришли.