Пен сложила листок бумаги, сунула за вырез платья, поднялась с постели. Пока суд да дело, она должна отнести список Оуэну. Но ни в коем случае не говорить о своем решении присоединиться к нему. Во‑первых, он не в том расположении духа, а главное — необходимо сначала что‑то придумать, чтобы получить возможность скрыться от, всех на некоторое время. А Оуэна она сумеет уговорить потом — лишь бы он не заподозрил, что она ему не доверяет.
Она снова шла через зал и была уже недалеко от выхода, когда ее окликнула по имени какая‑то неясная в полутьме фигура.
— Пен!
Вздрогнув, она остановилась. К ней подходил Робин со своей львиной маской в руке. Курчавые волосы были растрепаны, лицо усталое, недовольное.
— Где ты была?
— Сейчас? У себя в комнате.
Она попыталась улыбнуться, чтобы скрыть нетерпение.
Если она задержится, Оуэн может уйти, не дождавшись.
— А раньше? Я везде искал тебя. Ты куда‑то исчезла.
Рассмеяться было еще труднее, чем улыбнуться. Но она сделала это.
— Сегодня Двенадцатая ночь, Робин. И на такие вопросы отвечать не полагается.
С этими словами она чмокнула его в щеку и постаралась затеряться в толпе.
Робин в расстройстве хлестнул львиной маской по стене, повернулся на каблуках и покинул царство Двенадцатой ночи.
Когда Пен проникла в маленькую комнату, скрытую за гобеленом, она застала Оуэна сидящим на краю стола с выражением некоторого нетерпения на лице. Это же угадывалось в раздраженном покачивании ноги.
Он спрыгнул на пол, и, когда она протянула ему бумагу, все следы недовольства с его лица исчезли, в глазах засветилось желание.
— Дорогая… — начал он.
— Нет! — прервала она, всем своим видом показывая, что готова к обороне. — Нет, Оуэн, этого больше не будет! Сделайте то, что обещали по нашему уговору, и я тоже постараюсь сделать…
С этими словами она вышла и тихо закрыла за собой дверь.
Когда он засовывал в карман список, что‑то блеснуло в золе прогоревшего камина. Он наклонился и достал. Это была булавка из головного убора Пен. Некоторое время он держал ее на ладони, потом тоже опустил в карман.
Несмотря на усталость, сон ее был прерывистым, тяжелым. Ей слышались крики ребенка, она могла разглядеть неподвижные безжалостные глаза свекрови, различить ее голос, в котором звучало удовлетворение, самодовольство:
— Ребенок мертв…
Она в очередной раз пробудилась — то ли от этого голоса, то ли потому, что явилась Пиппа и начала укладываться в постель рядом с ней. Уже рассветало.
— Ты спишь, Пен? — спросила сестра.
Она не ответила: не хотелось сейчас вступать в разговоры. Она старалась дышать ровно, имитируя сон, и Пиппа вскоре уснула.
Тогда Пен поднялась с постели, стараясь не шуметь, сунула ноги в домашние туфли и накинула теплый ночной халат на меху. В комнате было прохладно, чтобы не сказать больше, огонь в камине догорел, но вскоре должна явиться служанка — она выгребет золу, положит на решетку новые поленья и разожжет огонь.
Пен не стала этого дожидаться и вышла из комнаты в еще более холодный длинный коридор, в конце которого находились покои принцессы.
В ту сторону она и направилась, не встретив по дороге никого, кроме сонного пажа с двумя плотно закрытыми бачками в руках — он выносил фекалии и так шаркал по натертому воском полу, словно его груз был самым тяжелым на свете. Пен знала, что принцесса ранняя пташка, поэтому решилась ее потревожить в столь неурочный час.
Когда она вошла, та лежала в постели на высоких подушках с молитвенником в руке. Увидев Пен, она жестом руки отпустила служанку, прибиравшуюся в комнате, и отложила книгу.
— Доброго вам дня, мадам, — сказала Пен, подходя к постели и с состраданием глядя на принцессу, которая казалась совсем больной. — Как ваше самочувствие?
— Слабость. Мой врач слишком усердно сделал свое дело.
А тебе удалось побеседовать с Нортумберлендом прошлым вечером?
— Да, мадам. Он выглядел не слишком довольным, но я постаралась убедить его в серьезности вашей болезни.
— Это хорошо. — Принцесса прикрыла глаза. — Я решила оставаться в уединении целую неделю и ежедневно допекать моего братца просьбами о встрече, пока у меня остались хоть какие‑то силы… Ты что‑то хотела сказать?
Пен достаточно хорошо знала свою повелительницу и потому не стала излагать свою просьбу умоляющим, неуверенным тоном, заранее предполагающим отказ. Напротив, в ее голосе звучала спокойная решимость, когда она сказала:
— Мадам, поскольку вы задумали уединиться на целую неделю, смею полагать, вам не потребуются мои услуги хотя бы в течение трех‑четырех дней. И потому я хотела бы покинуть вас на это время, чтобы повидаться с родителями и с младшей сестрой, которая сейчас болеет.
Принцесса нахмурилась. Вообще‑то она не проявляла особого самодурства и деспотичности, во всяком случае, по отношению к Пен, но та относилась к числу любимиц, чьи услуги и советы были нужны постоянно. Ей она доверяла больше, чем кому‑либо. Поэтому она долго не отвечала. Пен терпеливо ждала. Она была уверена, что, если не сдаться, не выбросить белый флаг, та в конце концов даст согласие.
