«Надеюсь, обойдется без него», — подумал Оуэн, но вынул оружие из ножен. И еще подумал, что Пен неплохо взялась за дело, хотя он предпочел бы начать не с угроз, а с подкупа.
Вид клинка подействовал на старуху сильнее, чем слова.
— Не знаю, о чем таком вы говорите, мистрис, — пробормотала она смиренным тоном.
— Прекрасно знаете, — подал голос Оуэн, продолжая играть оружием. — От вас требуется одно: сказать, какого ребенка принес вам мужчина по имени граф Брайанстон. Или кто‑то по его поручению. Это одно и то же.
— Не знаю я никакого графа, клянусь вам, — продолжала бормотать хозяйка, отступая назад. — Никто не говорил мне никакого имени.
— Он толстый, с красным лицом и маленькими глазами, — попыталась Пен описать своего деверя.
Со стула позади нее раздался детский плач. Оба ребенка заплакали в унисон. Девочка Нелли, стоявшая в дверях и готовая в любую минуту удрать из комнаты, взирала на все с испугом, но и с немалым интересом.
Она раньше, чем Пен, увидела, как хозяйка схватила лежащий на каком‑то ящике огромный нож для разделки мяса. Но еще раньше заметил это Оуэн и, заломив руку женщины за спину, вырвал у нее нож, а затем уж без больших угрызений совести приставил кинжал к ее морщинистому горлу.
Старуха взвизгнула. Дети продолжали дружно плакать. Девочка Нелли тоже начала всхлипывать.
Пен подступила как можно ближе к хозяйке и, стараясь не замечать исходившего от той малоприятного запаха, сказала негромко и внятно:
— Толстый. Краснолицый. Маленькие глаза. Коротко стриженные волосы. Богато одетый. Наверное, нетрезвый… Кого из этих детей он сюда принес? Кого? Отвечай сейчас же!
Женщина испуганно вращала глазами, но молчала. Не то из упрямства, не то от страха. А может, не понимала, о чем речь.
Оуэн решил сменить тактику: перейти от кнута к прянику. Он убрал кинжал от горла старухи и вложил в ножны. Встретив удивленно‑осуждающий взгляд Пен, кивнул ей, как бы говоря: все в порядке, я знаю, что делаю.
— Мистрис, — обратился он к хозяйке, — оставим в покое ножи и поговорим о деле. То есть о деньгах. Я возьму этого ребенка у вас и заплачу втрое больше, чем платит вам Брайанстон. А вы можете сказать ему, если хотите, что ребенок умер. От лихорадки. Думаю, он не очень удивится, что такое случилось в подобном месте.
Странная тишина воцарилась после этих слов. Даже дети перестали плакать: возможно, их поразили звуки мужского голоса, которого они почти никогда не слышали.
Пен, обеспокоенная внезапным молчанием малышей, подошла к ним, опустилась на колени и прижала их, заплаканных, грязных, сопливых, к своему наряду дешевой шлюхи. Но смотрела при этом только на старуху.
— Итак, мистрис, — повторил Оуэн, — переходим к условиям нашего соглашения.
Та продолжала беспокойно вращать глазами и ничего не говорила.
— Какой из них? — в который раз повторила Пен, не сводя с нее взгляда.
Оуэн вынул из кармана кожаный кошелек. Такой же он оставил недавно в доме у Бетси Кошем.
Несмотря на всю напряженность момента, Пен вспомнила вдруг, что не вернула ему тех денег.
Теперь глаза хозяйки не бегали по сторонам, а сосредоточились на одном предмете — на кожаном кошельке.
— Сколько? — спросила она хрипло.
— Пять гиней.
Она сощурилась, из глаз сочилась жадность.
— Лорд платит мне две гинеи в месяц за то, что я держу его.
— Глупости! — не выдержала Пен. — Его мать никогда не позволит ему тратить столько.
Выражение лица и голос Оуэна резко изменились. В глазах появилась жесткость, голос стал презрительно‑властным.
— За две гинеи в месяц, — сказал он, — можно сытно кормить и держать в чистоте два десятка малолетних детей. Не похоже, чтобы вы одели и накормили даже двух… Короче говоря: я плачу вам пять гиней. Соглашайтесь, или мы прибегнем к другим способам убеждения.
Женщина медленно повернула голову к Пен, все еще обнимающей обоих мальчиков.
— Лорд принес сюда вот этого.
Она указала на малыша, который снова засунул в рот палец.
— Обещал две гинеи в месяц, ей‑богу. — Она сплюнула на пол себе под ноги. — Я и половины от этого не видела. Клянусь.
— Зато теперь видите целых пять.
Оуэн вытряхнул их на стол.
Пен неотрывно смотрела в грязное, изможденное лицо ребенка. Ее ребенка. Он по‑прежнему сосал палец, глаза то и дело закрывались — хотел спать или от истощения. Ей показалось, они такого же цвета, как у Филиппа, эти глаза. Ей хотелось, чтобы она ощутила сейчас восторг, материнский экстаз, но этого не было. Только удовлетворение, что цель достигнута. И какое‑то отчуждение. Отрешенность. Словно мучился все эти годы, мечтал и надеялся найти ребенка один человек, а нашел, добился того, о чем мечтал, — совсем другой.
Да, она обрела своего ребенка. Он жив и, даст Бог, будет здоров. Почему же вместо радостного успокоения и чувства счастья странное ощущение пустоты… опустошенности?..
Она взглянула на Оуэна. Он выглядел очень спокойным, но таким равнодушным… безучастным. В тот момент, когда она впервые в жизни держит в руках своего ребенка.
