Он не хотел оборачиваться на звук ее голоса. Если он просто будет смотреть на гортензию достаточно долго… тогда он был бы трусом. Он повернулся лицом к женщине, которая могла поставить его на колени.
Она приближалась, пока не оказалась достаточно близко, чтобы они могли говорить, не крича. Тем не менее, он не мог разглядеть выражение ее лица. Молодые листья ясеня закрывали большую часть лунного света, за исключением нескольких пестрых пятен, которые блуждали по ее щеке.
— Элейн.
Его голос звучал слишком хрипло, как рычание тигра.
— Эван, — прошептала она. Это был первый раз, когда она назвала его по имени, и он почувствовал, как по его телу пробежал легкий трепет.
— Что ты здесь делаешь? — Он прищурил глаза. — Что ты здесь делаешь одна?
— Мои родители ждут карету. Папа обсуждает политику с лордом Блейкли, а мама… — Она пожала плечами. — В любом случае, я сказала им, что хочу поговорить с другом.
Она сделала шаг ближе.
— И это правда.
Она была на расстоянии вытянутой руки. Он выдохнул.
— Не шути со мной.
— Разве это шутка с моей стороны — сказать, что мне нравится твое общество?
— Я буду твоим другом при дневном свете. Я буду обращаться с тобой как с другом в каждом освещенном газом бальном зале. Но наедине, при лунном свете, я не буду притворяться, что не хочу, чтобы ты стала моей.
Она ничего не сказала. Она просто посмотрела ему в глаза.
Он протянул руку и предостерегающе коснулся пальцем ее накидки.
— Если ты не хочешь, чтобы тебя поцеловали, тебе лучше уйти.
Она украла весь кислород из воздуха, а вместе с ним и каждую унцию его рациональности. Она собиралась убежать.
Но она этого не сделала. Она осталась. Он скользнул пальцем вверх по ее руке к сгибу локтя. В лунном свете, играющем на ее лице, окрашивающем кожу в кремовый цвет и цвет слоновой кости, она выглядела как иллюзия — принцесса из сказки, вызванная к жизни одной лишь силой его желания.
Он притянул ее к себе. Они были скрыты кустарником, деревьями и тенью Уильяма Питта, и хотя он все еще слышал стук лошадиных копыт, никто не мог их видеть. Искушение было слишком сильным.
Он наклонился к ее губам.
Она определенно была настоящей. Она открылась ему, теплая и неопровержимо реальная. Когда он скользнул языком по ее губам, она тихо ахнула от искреннего удовольствия. Его руки обвились вокруг нее, и он притянул ее ближе. А потом он целовал ее по-настоящему, пробуя на вкус, не в силах удержаться от того, чтобы проникнуть в ее глубины. У него было странное ощущение, что если он отпустит ее, она уплывет прочь. И все же она поцеловала его в ответ. Ее руки скользнули вниз по его пальто. Ее язык нашел его. Их губы встречались снова и снова, сливаясь воедино, пока ее дыхание не стало его, ее поцелуй — его, ее душа…
Даже в лунном свете, даже когда она прижималась к нему, он знал лучше. Ее душа не принадлежала ему. Реальность была иллюзией. Лунный свет свел ее с ума, и она была застигнута врасплох. В любой момент она могла прийти в себя. Но до тех пор…
А до тех пор он собирался целовать ее без всякой причины, кроме той, что он любил ее, и она позволяла ему это делать. Он не позволит ни одной нотке горечи испортить ее сладкий вкус.
Он почувствовал, когда она начала отдаляться. Ее руки перестали прижимать его ближе. Ее поцелуй стал менее пылким. Наконец, она отстранилась от него. Всего на несколько дюймов, но этого было достаточно, чтобы он больше не чувствовал ее сладкого запаха. Она не была частью его — больше нет.
— Уэстфелд, — прошептала она, и с этим словом — его титулом, вместо его имени — барьеры между ними вернулись в полную силу.
— Я… я не… я не знала, что делаю.
Он ничего не мог с собой поделать. Он прижал руку к ее лицу.
— Элейн.
Она склонила голову и прислонилась к нему, и он коснулся губами ее лба.
— Это случилось, — сказал он. — Я понимаю. Я не должен…
Но он не мог заставить себя извиниться за то, что поцеловал ее. Он должен был поцеловать ее, черт возьми. Он навсегда сохранит это воспоминание в себе — поцелуй при лунном свете, наполовину сон, наполовину правда. И поэтому он провел большим пальцем в перчатке по ее губам, неохотно ослабляя свою хватку.
— Не говори ничего, — сказал он. — Из всех вещей, которых я желаю в этом мире, я хочу, чтобы ты обрела счастье. Я подозреваю, что у тебя никогда не будет этого со мной, и я смирился с этим.
— Эван…
— Не испытывай ко мне жалости. Когда-нибудь я найду кого-нибудь, кого смогу сделать счастливым — по-настоящему счастливым. Я уверен в этом. Но сейчас я совершенно доволен тем, что провел этот единственный момент с тобой. Я больше ни о чем не буду просить.
— О, — сказала она. — Эван.
— Элейн, — мягко сказал он, — могу ли я сделать тебя счастливой?
Ветерок, трепавший его воротник, был легким и несущественным. Он почувствовал, как она слегка отодвинулась от него.
У него не было никакой надежды на нее. И все же ее молчание было решительным опровержением всех его мечтаний.
— Вот так, — сказал он, отстраняясь от нее и снова предлагая ей руку, вежливо и по-джентльменски. — Тогда я соглашусь на то, чтобы быть просто другом.