— Леди Косгроув, — любезно начала она. А затем ее взгляд переместился за спину женщины. Ее руки похолодели. Она остановилась на середине приветствия, чувствуя себя так, словно ее только что ударили. Всего на секунду ее дружелюбное выражение исчезло, и ухмылка леди Косгроув расширилась до акульих размеров.
Но Элейн не могла заставить себя излучать безмятежное безразличие. Не теперь.
Она попала в кошмарный сон: из тех, в которых она входит в бальный зал, одетая только в панталоны. У нее уже были такие сны раньше. Вскоре все начинают смеяться над ней. И когда все поворачиваются, у всех людей, которые показывают на нее пальцем и насмехаются, бывает одно и то же лицо: тысяча воплощений Эвана Карлтона — ныне графа Уэстфелда.
Она всегда просыпалась от этих снов в холодном поту. Ей удавалось заснуть, только повторяя про себя, что он уехал, он ушел, его больше нет, и она никогда больше его не увидит.
Но этот ужасный сон был реальностью. Он вернулся.
Он был старше. И крупнее, его плечи шире, его сюртук не мог скрыть рельефа мышц, как у чернорабочего. В прошлом, когда он мучил ее, он был почти тощим. Маленькие морщинки появились в уголках его глаз, и он был одет в строгие коричневые тона. Его волосы больше не были уложены в том модной, гладкой прическе, которую она помнила. Вместо этого его темно-золотые волосы падали ему на плечи взъерошенными волнами.
Он стоял не слишком близко к ней — в трех полных шагах, но даже это казалось бессовестно близким. Ее руки похолодели, а внизу живота образовался узел. Ей хотелось повернуться и убежать.
Но она давно поняла, что бегство — это худшее, что она могла сделать. Олени и кролики сбегали, и вид их задних конечностей обычно только подстегивал собак к охоте.
— Леди Элейн, — сказал он, отвешивая ей сдержанный поклон.
Она была леди Эквейн столько, сколько себя помнила. Но теперь он называл ее настоящим именем и смотрел ей в глаза, и это было почти так, как если бы он уважал ее.
У него всегда были обманчиво притягательные глаза — темные и бездонные. Ей казалось, что она могла бы увидеть скрытые в них тайны, если бы только заглянула в эти глубины. Он выглядел так, словно собирался открыть какую-то необыкновенную правду, которая все объяснила бы.
Все это было иллюзией. Он был не более чем змеей, которая могла заворожить ее своим взглядом. А что касается трепета в ее животе… это было что угодно, но не влечение. Вместо этого Уэстфелд заставлял ее почувствовать нечто жизненно важное, порочное притяжение того, что могло бы быть. Даже после всех этих лет какая-то глупая часть ее верила, что однажды ее могут уважать. Однажды ей не придется постоянно настороженно оглядываться через плечо. Однажды она сможет наслаждаться жизнью, не опасаясь, что станет объектом насмешек. Если граф Уэстфелд будет относиться к ней с уважением — что ж, тогда она будет знать, что находится в безопасности.
Она ненавидела то, что он заставлял ее думать, что невозможное может быть достижимо.
Как по команде, леди Косгроув спросила:
— Действительно, леди Элейн. Как ваши лошади?
Долгие годы тренировок помогли ей сохранить невозмутимость на лице. Это был триумф над ними обоими — скривить губы в улыбке, протянуть руку в вежливом приветствии.
— Очень хорошо, и спасибо, что спросили, — сказала она, игнорируя тонкую ухмылку леди Косгроув. — И скажите, пожалуйста, а как ваши?
— Оставим разговоры о лошадях, — коротко сказал Уэстфелд. Он не улыбался, ни капельки.
— Верно. Уэстфелд объездил весь мир, — вставила леди Косгроув. — Он мог бы рассказать о более экзотических существах, чем свиньи или пони.
Уэстфелд даже не взглянул на свою кузину. Тем не менее, его губы сделались еще тоньше.
— Не надо. — Его голос был стальным. — Кроме того, я провел большую часть своего времени в Швейцарии. Я не считаю альпийского суслика особой экзотикой.
— Только не говорите мне, что вы не видели ничего экзотического. — Элейн позволила легкому придыханию проникнуть в ее тон. — Разве Ганнибал не повел всех своих слонов в Альпы?
При виде озадаченного взгляда леди Косгроув Элейн почувствовала, что ее улыбка стала шире, и мысленно отдала очко в этом матче себе.
— Видите ли, — сказала Элейн, — я знаю все об чужеземных животных. Мне нет никакой необходимости выслушивать Уэстфелда на этот счет.
И с этими словами она рассмеялась. Смех был актом неповиновения, хотя эти двое никогда бы этого не поняли. Элейн знала, что ее смех был ужасен: пронзительный и такой громкий, что люди оборачивались, чтобы посмотреть на нее. Когда она смеялась, то фыркала самым неделикатным образом. Ее смех был причиной их издевательств все эти годы назад. И поэтому, когда Элейн рассмеялась, не сдерживаясь, она отправила им сообщение.
Вы не сможете сломить меня. Вы не сможете причинить мне боль. Вы даже не сможете заставить меня обратить на вас внимание.
— Да, — сказала леди Косгроув после многозначительной паузы, — я вижу, вы настоящий эксперт.