А на большой перемене, опять в саду на шуршащих листьях, Андрей рядом с Иваном, на почтительном расстоянии от Валентины Александровны, стал читать Ахматову. «Вы уже знаете наизусть» – спросила Валентина Александровна. «Я давно знал» – сказал Андрей. «Не поэтизируй, не верьте, Валентина Александровна, за ночь вызубрил, чтобы поразить вас!» – сказал лукаво Иван. «А может, и так!» – сказал безобидно Иван… – Сергей щёлкнул пальцами и понизил голос. – А потом мадмуазель Глаголева стала принимать двух гимназистов у себя, предлагая им кофе и ликер, «как джентльмен джентльменов». Но с одним «но»: главным собеседником и внимательным слушателем был Андрей, но особой женской заботливостью мадемуазель Валентины явно пользовался гимназист-отличник Иван Кошкин, «молчаливый ницшеанец» и богатый наследный барин семнадцати лет…
Вячеслав слушал Сергея с огромным вниманием и внутренним душевным напряжением, но в этом месте лёгким жестом прервал Жагина, показывая, что ему есть, что сказать.
– Вот отсюда память сохранила и высветила не всё выпукло и предельно зримо, но семейную интригу семейства Криворотовых и Глаголевой. Отец Иван Иванович сквозь пальцы глядел на, что Андрюша и Ванюша ходят в гости к мадемуазель, пьют кофе, читают стихи и незлобиво зубоскалят насчёт своих преподавателей. А потом отец случайно подслушал, как Иван Кошкин предупредил друга Андрея, что завтра будет письменная работа по французской грамматике. Доктор Иван Иванович был членом педсовета от родителей и посчитал своим долгом выступить против Глаголевой… Детали мутны, но… Все это погнало Андрея на скандал с отцом и в конечном итоге в соляной амбар…
– Дьявол всегда в деталях, старик… Александр мне когда-то подсказал «говорящую фамилию»: Кривой Рот и отца, и сына… Специально перечитал детали интриги на педсовете, скандала отца-сына, таинства покоя и надежды соляного амбара… Сначала, доктор ляпнул на педсовете, мол, ему известны печальные факты, что у Глаголевой собираются гимназисты выпускного класса, ведут крамольные разговоры по поводу остальных преподавателей и выпытывают через «француженку», пользуясь ее педагогической неопытностью, когда, в частности будут письменные работы. Когда Гоголева обвинила доктора во лжи, тот вынужден сказать, что Иван, сын Сергея Ивановича Кошкина, предупреждал сына Андрея, что назавтра будет письменная работа, со слов Валентины Александровны… Только мадемуазель Глаголева в свои 22 года оказалась из «молодых, да ранних», она легко отбоярилась, «инцидент» был замят на педсовете. Но знакомые гимназисты устроили Андрею обструкцию, называя его провокатором и ябедой, отказывая в дружеском рукопожатии… И вот «Кривой Рот» Андрея, оправдывая фамилию кричит в бешенстве отцу: «Ты – предатель и болтун». Когда отец грозно потребовал: «Что ты сказал, повтори», сын «Кривой Рот» спокойно, по складам ответил: «Я сказал, что ты провокатор, болтун и хвастун, был и есть. Убирайся отсюда вон!» А отец «Кривой рот» сдернул со стены фотографию возлюбленной Оли-Лели Верейской, бросил ее под стол и ударил сына посильнее словом непререкаемой власти отца над сыном: «Я полагаю, что в таком случае тебе удобнее убираться отсюда».
Жагин порылся в своей сумке и достал томик с романом «Соляной амбар». Сказал с грустным надрывом:
– Я зачитаю отрывок из романа, который мне особенно по душе и сердцу, вот он:
«И он стремительно выбежал из комнаты, из дома, на улицу, за угол. Как в первый гимназический год, когда становилось грустно, всегда появлялась потребность надеть до-гимназические штаны, – так и сейчас, когда вселенная была пуста, как первый гимназический год, Андрей прятался в детство. Он пошел к Чертанову. По-прежнему у моста валялись забытые тумбы. По-прежнему стоял соляной амбар. Андрей пошел в развалины амбара. Капал дождик. Развалины окон и дверей заросли бузиной. В амбаре было темно и сухо. Гнилые – дубовые – лестницы вели в подвалы. Андрей сел на камень, памятный с детства, отшлифованный временем. Андрей думал о том, что его время расколото надвое: с гимназией и с домом покончено, ни в дом, ни в гимназию путей не было, – надо было начинать новую жизнь, и она начиналась вот сейчас в амбаре… Отец казался – и казалось, что об отце так думал Андрей всегда, – отец казался болтуном и предателем. Идти к Валентине Александровне; объяснять свою невиновность и тем не менее просить прощения казалось бессмысленным, раз жизнь разорвана надвое. Иван – друг детства, – если он мог так поступить, не выслушав объяснений, если он не хотел объяснений, – какой же он друг? – тем паче, что он, конечно, прав, Иван… Сегодня обо всем узнает Оля… Пусть! Все равно, ее фотография порвана. Надо было начинать новую жизнь, и надо было думать о ней. Куда идти? в каменщики? в бродяги?.. Мысли не клеились.
