анекдотическим акцентом
каскады клозетов
одинокому утолению
орудовал лифтом
отзывчивая бездна
свете свода
смрад и смерть
старая дурында
терракотовых идиотов
эту дрожь, этот толчок
яда в корне тела
Реже встречаются чередования «в» и "ф":
вернул фотографию
вокруг фонаря
фарсовым провансальским
фиолетовыми вуалями
флоре ковра
Или «з» и "с":
вздрогу-и-всхлипу
зарыдать от страсти
каскады клозетов
светло-серым взором
старое звено
узкой спиной
узнает с сожалением
Есть в тексте также и сопоставления сонантов ("м" и "н"):
книжку комиксов
мреющую книгу
размеченной мелом панели
тошнит от мальчиков
чинным замечанием
Особенно часто используются сочетания сонантов «р» и "л":
барбарисовый леденец
глоток горяченького
держал и гладил
коридорный клозет
корне тела
приспособления хрусталика
солидный и серьезный
стукнула дверь
трех лет
Можно не сомневаться, что настанет день, когда компьютеры будут способны ответить на ряд вопросов относительно стиля. Подозреваю, что компьютерные исследования продемонстрируют удивительное постоянство в использовании определенных приемов тем или иным писателем. Я провел приблизительное статистическое исследование по сравнениям, когда писал свою предыдущую книгу, и с удивлением обнаружил, что в таких разных произведениях, как "Моби Дик", "Преступление и наказание" и "Мертвые души", частота использования сравнения очень постоянна. То есть, если подсчитать количество сравнений на каждые двести пятьдесят страниц текста, то с большой долей вероятности можно предсказать, что на любом пятидесятистраничном отрывке количество сравнений будет приблизительно одинаковым — порядка двадцати процентов от общего числа. Если это действительно так и если подобные исследования различных тропов, риторических фигур и т. д. дадут аналогичные результаты, то из этого следует, что во вполне реальном и буквальном смысле стиль — это человек (или наоборот), что каким бы индивидуальным ни был стиль, в письме каждого человека присутствует значительный элемент автоматизма{117}.
Из каких бы философских предпосылок ни исходить и как бы трудно ни было анализировать стиль, с уверенностью можно сказать, что для определенных писателей характерны определенные риторические приемы. К примеру, ни один латинист не спутает округлые периоды Цицерона с разнокалиберными предложениями Тацита. Из любви к симметрии и пропорциональности Сэмюэль Джонсон с почти механической повторяемостью использует приемы параллелизма и противопоставления{118}. Один уважаемый советский ученый утверждает, что в произведениях Чехова наблюдается отчетливая тенденция использовать прилагательные, наречия и глаголы в группах по три слова. Существует предположение, что для прозы Толстого, особенно для его длинных предложений, характерны сбалансированные тройные риторические обороты: три параллельных придаточных одного типа, за которыми идет три придаточных другого типа, в одном из которых обычно есть три параллельных предложных фразы, и т. п., что в точности повторяет манеру классической риторики Цицерона{119}.
Я уверен: если провести компьютерное исследование «Лолиты», обнаружится, что в этом романе чаще всего встречаются риторические и синтаксические фигуры, состоящие из «пар», а не «троек». Набоков питает слабость к уравновешенным парам, своего рода вербальным братьям, иногда абсолютным двойняшкам, а иногда даже сиамским близнецам. Такие парные конструкции я буду называть «дублетами», подразделяя их на различные типы в зависимости от вида повтора, параллелизма или противопоставления. Один из типичных видов дублета имеет повторяющееся слово и семантический параллелизм:
бесконечно молодо, бесконечно распутно
в столь многих лачугах под сенью столь многих буковых лесов
на чередующихся балконах чередующиеся сибариты поднимали бокал за прошлые и будущие ночи
нормальные большие мужчины, общаясь с нормальными большими женщинами сказочный отец, оберегающий сказочную дочь
угреватым лицом и упругим бюстом
Обратные зеркальные образы создаются дублетами, в которых одна часть противоположна другой: