Женская гордость в русской интерпретации завсегда принимает крайние формы дури. В общем, мамины амбиции превзошли даже её собственные ожидания. И таким образом она осталась без денег, без квартиры, без мужа и перспектив. У ней осталась только я. Страдание умножилось, когда испарилась последняя надежда, что отец вернется. Поезд ушел по расписанию, и папа уехал со своей мамой на родину – в Крым. Осознав, что первая часть «Марлезонского балета» исполнена бездарно, мама решила взять реванш, создав тем самым для себя окончательно трагическую историю…Но тут в эту художественную самодеятельность вмешались «неведомые силы» в образе моего дедушки, который прекратил спектакль и закрыл занавес.
Вот таким образом бабушка с дедом в 60 лет обзавелись мной – беспокойным грудным ребенком, которого любили больше жизни. И это не преувеличение, а лишь малая часть той правды, которую я могу про них сказать. Мой дед Василий Павлович Юнышев был поистине святым человеком с золотым характером. Бабушка – Мария Деонисовна бедрами и характером была крута, и именно она постоянно плакала с привываниями: «сирота ты моя, сиротинушкааааааааааа…». Этот вой рвался из неё наружу со всей мощью русской женщины – жертвенницы и страдалицы. Хотя я и не понимала значение этого слова, все же начинала ей подвывать, проникаясь состоянием «баушки», как я её звала. Сидя у ней на коленях, обнявшись, мы громко и истерично ревели на весь дом. Дедушка, смахивая скупую слезу с одного глаза (второй был стеклянный), выходил из дома и мел двор. Его метла ходила в такт нашим истошным воплям. Обессиленные от слез, мы шли спать. Засыпала я, только держась за руку бабушки или деда. Что это было? Наверное, страх, который записался в каждой клеточке моего детского тела. Бабушка добавила в этот страх ещё и пресловутое русское страдание со звучным названием «сирота», и я – совершенно здоровый ребенок получила «карму» с подачи самых близких мне по роду людей. А вернее, страдание и жертвенность, долгие годы определяли мою жизнь.
Фамилии моей настоящей никто не знал. Я тоже её не знала. Да и кому нужна фамилия на последней улице небольшого рабочего уральского городка, где все просто зовут друг друга по имени или семейной принадлежности. Я была Светка Юнышевых. «Девка, ты чьих будешь?» – задавали мне вопрос незнакомые люди. И я отвечала – «Юнышевых». Деда с бабушкой все уважали, поэтому и ко мне сразу начинали относиться уважительно, но с жалостью в голосе, отходя, говорили – «сирота». А я все это слышала и не понимала, почему меня надо жалеть. Ведь я была совершенно здорова, ухожена и нормально одета. Я выглядела лучше многих моих подружек по улице. Да и жили мы богаче многих.
Отца своего я никогда не видела. Все родственники говорили, что я похожа на него, а у меня не было даже его фотографии. Я видела только его картины, сохранившиеся у бабушки с дедом, и знала, что папа высылает бабушке и дедушке по 30 рублей каждый месяц на мое содержание. Если учесть, что дед получал пенсию 60 рублей, а бабушка всего 6 рублей, так как никогда официально нигде не работала, то я была вполне себе богатой сиротой. В общем, я не имела ни малейшего понятия что такое «папа». Отца мне заменил дед. До 7 лет он был моим отцом, а бабушка – мамой. Я, конечно, не звала их мамой или папой, но не испытывала от этого никакого дискомфорта.
Мне никогда не ставили условий и не говорили высоких слов о любви. Я могла заниматься всем, чем желала. Когда не было ещё телевизоров, мы долгими зимними вечерами слушали радио, играли с дедом в карты, и я самозабвенно рисовала цветными карандашами на листочках в клеточку платья для бумажных кукол, которых я тоже сама рисовала и вырезала. Конечно, это были платья принцесс и королев, которых я никогда не видела, но откуда-то знала, какие они. Я сама придумывала ткани, их рисунок, фактуру, тщательно вырисовывала каждую бусинку, бинтик, завиток и т. д. Наряды никогда не повторялись. И я рисовала всем девочкам на улице платья для их бумажных кукол. Но мои, конечно, были самые красивые. Я вырисовывала крохотные туфельки с розами и короны, которых тоже никогда не видела.
