Ключи к «Серебряному веку» полностью

Уже в начальной строфе «Незнакомки» Блок использует и конкретные мотивы, с помощью которых в «Стихах о Прекрасной Даме» конструировался горний мир Заглавной Героини. Это мотивы «вечера», «весны», «воздуха» и «духа».

Однако теперь эти мотивы задействованы для изображения совсем другого локуса:

Из горних, «райских» мотивов складывается картина «ада», дополненная приметами низкой повседневности (упоминание о «ресторанах» и «окриках»). Эта картина снабжается весьма характерными для преисподней атрибутами – жаром («горячий воздух») и запахом разложения («тлетворный дух»). «Слова и словосочетания, характеризовавшие “высокий мир” Прекрасной Дамы, – пишет З. Г. Минц, – оказываются, вступая в новые слова и словосочетания, характеристикой» антиэстетического «мира “земли”… Навеянное структурой “Стихов о Прекрасной Даме” привычное словоупотребление постоянно разрушается, возникают – для читательского ожидания – постоянные неожиданности…»[23]

Во второй строфе к двум низким мотивам, часто использовавшимся символистами для создания картины бытового провинциального ада – пыли и скуки, добавлен высокий мотив детского плача:

Лишь за год до создания «Незнакомки», в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре…» (1905), этот мотив был использован Блоком для описания Таинства Причастия:

В «Незнакомке» «детский плач» тоже «раздается» «высоко» («Над скукой загородных дач»), но этот мотив оказывается безнадежно сниженным и дискредитированным соседством с пылью и скукой.

Понять, почему Блок в своем стихотворении поместил рядом строки о детском плаче и о кренделе булочной, мы попытаемся, подводя общие итоги разбора.

В третьей строфе «Незнакомки» дискредитируется самое святое слово первой блоковской книги:

Единственная и Неповторимая Дама подменяется несколькими «дамами», которые гуляют со своими разбитными кавалерами даже не между углублений, наполненных водой и грязью, а «среди» этих углублений. С высокого пьедестала Прекрасная Дама низводится в пародийное подобие адской бездны – в «канаву». Неслучайно в третьей строфе «Незнакомки», в отличие от первой, второй и четвертой, ни разу не употребляется предлог «над» (вот оно, обещанное выше исключение).

И, наконец, в четвертой, последней строфе вступительной подчасти «Незнакомки» дискредитация «дам» продолжена строкой «И раздается женский визг», а луна – один из главных символов горнего мира Прекрасной Дамы и самой Прекрасной Дамы – «бессмысленно кривится» «в небе»:

Особо отметим, что уже в зачине «Незнакомки» возникает мотив опьянения, органично вплетающийся в общую картину перевернутого рая (= ада). Пьяные окрики из первой строфы аукнутся криками «пьяниц» в шестой.

Если в «Творчестве» Брюсова несовершенному внешнему миру противопоставляется идеальный внутренний мир лирического героя (и автора), то в первой части «Незнакомки» это противопоставление решительно снимается. Хотя с появлением лирического героя (в пятой строфе) в стихотворение и вводится мотив отражения, а через него – высокий символистский мотив двоемирия, делается это демонстративно иронически: герой находит свой «идеальный» мир, что называется, на дне стакана:

Правда, в третьей строке пятой строфы, говоря (что важно для нас) о «вине», поэт употребляет сразу три высоких слова подряд («влагой», «терпкой», «таинственной»), но уже в следующей, четвертой строке воздействие вина на героя описывается как низкое «оглушение». Сравним в первой, «адской» строфе «Незнакомки»: «Горячий воздух дик и глух».