Лучше бы он никогда этого не слышал.
Что же он за эгоистичное чудовище, если хочет привязать к себе, зная, что это погубит ее?
Это был, наверное, самый долгий и мучительный ужин в его жизни. Впервые дар речи окончательно его покинул. Он не мог придумать ни одной остроумной реплики, ни одной истории из тех, которые обычно завораживали гостей.
С каждой минутой в душе росло странное беспокойство, предчувствие какой-то беды.
Как только кофе был выпит, Гелиос откашлялся.
– Прошу прощения, леди и джентльмены, но я должен удалиться. Знаю, я не был таким уж хорошим хозяином сегодня вечером, думаю, всему виной усталость, но поверьте, все, вами сказанное, произвело на меня огромное впечатление. В начале следующей недели я передам комитету свои рекомендации.
Закончив говорить, он взглянул на Каталину. Она смотрела на него с холодным задумчивым выражением.
Четверть часа ушло на то, чтобы попрощаться с каждым в отдельности, прежде чем ему наконец удалось покинуть столовую.
Каталина даже не попыталась последовать за ним.
Беспокойство росло с каждым шагом, пока он шел к комнатам Эми. К тому времени, как добрался до двери своих покоев и смог отделаться от придворных, на лбу выступил пот, пульс учащенно бился.
Он вышел в потайной ход и постучал в дверь Эми.
Ответа не последовало.
Он заколотил громче.
Ответа не было.
– Эми! – завопил он, едва не сбив кулаки о дверь.
Словно кто-то толкнул под локоть. Он повернул дверную ручку, хотя Эми обычно запирала замок.
Дверь открылась.
Сердце больно ударялось в ребра, когда Гелиос вошел в комнату.
– Эми! – окликнул он в тишине.
Но сердце уже все понимало, прежде чем мозг успел осознать.
Тяжело передвигая ноги, он ступил в спальню.
Комната была безупречно чистой.
И пустой.
На туалетном столике, обычно заставленном косметикой и флакончиками духов, теперь остался только большой мягкий конверт, в котором он несколько недель назад вернул ей все подаренные им драгоценности. Рядом лежал листок бумаги, на котором были написаны всего два слова: «Прости меня».
– Ты чем-то встревожен, Гелиос? – спросил дед с одышкой, которую так ненавидел внук.
Они играли в шахматы, любимую игру деда. Король сидел в инвалидной коляске. Справа стоял баллон с кислородом. Слева находилась сиделка.
– Просто устал.
Гелиос передвинул пешку на две клетки, изнемогая от страха, что это, возможно, их последняя партия вместе.
– Как идут приготовления к свадьбе?
– Все хорошо.
Не то чтобы он имел какое-то отношение к этим приготовлением. Дворцовые служащие более чем способны все сделать сами, без его вмешательства. И без Каталины, которая, похоже, интересовалась приготовлениями так же, как он. Иначе говоря, никак.
Дед на минуту прижал к лицу кислородную маску, прежде чем сделал знак медсестре убрать ее.
– Я так хорошо помню день своей свадьбы. – Затуманенные глаза увлажнились. – Твоя бабушка выглядела ангелом, сошедшим с небес. – И тут взгляд старых глаз стал острым. – Твоя мать тоже была ослепительна в день свадьбы. К моей вечной скорби, твой отец так и не смог разглядеть ее красоту. Твоя мать была прекрасна лицом и душой.
Гелиос напрягся. Супружеская жизнь родителей была темой, которую если и затрагивали, то весьма в общих терминах.
– Величайшее сожаление моей жизни и твоей бабушки тоже, упокой господи ее душу, заключалось в том, что твоему отцу не удалось самому выбрать себе жену. Может, выбери он свою жену сам, все было бы иначе?
Он повел слабым костлявым плечом.
– Мы никогда не узнаем. Несмотря на все наши усилия, он был тщеславным, жестоким человеком. Помешанным на власти. У твоей матери не оставалось ни единого шанса.
Он двинул ладью трясущимся узловатым пальцем.
– Мы пытались провести изменения в законе, позволявшие тебе и твоим наследникам выбирать жен и мужей в надежде, что такой брак, как у твоих родителей, никогда не повторится.
Голос слабел с каждым сказанным словом. Король снова обратил взгляд на него.
– Как бы ни был важен долг, брак с человеком, которого ты не любишь, принесет одни несчастья. А вечность – слишком долгое время для страданий.
Сиделка, заметив, что пациент задыхается, снова прижала к его лицу кислородную маску.
Гелиос ждал, пока дед вдыхал кислород. Все это время голова шла кругом из-за того, что тот пытался сказать внуку. Это упрек в том, что он проводит недостаточно времени с Каталиной, и его безразличие видно всем.
Но как он мог чувствовать что-то, кроме безразличия, когда думал только об Эми?
Гелиос сделал ход конем, открыл рот, чтобы задать вопрос, но увидел, что голова деда упала набок, и он задремал посреди разговора.
Он взглянул на сиделку, которая сочувственно пожала плечами, вздохнул и долго смотрел на деда, охваченный любовью к старику.
– Я сам его уложу сегодня. Все в порядке, – сухо улыбнулся он. – Я знаю, что делаю. Можете наблюдать, если хотите.
Полчаса спустя король лежал в постели. Ему дали лекарства и кислород. Тихое похрапывание было странно успокаивающим.
Гелиос поцеловал деда в лоб.
– Я люблю тебя, – прошептал он, прежде чем уйти.
