На площадке, огороженной плитами, лежала Оксана. Он заметил ее в последнюю очередь и бросился к распростертому телу. Оксана была обнажена, она определенно спала. Облачко пара формировалось у посиневших губ. Кожу покрывал иней – он замуровал веки, посеребрил волосы, расползся белой плесенью, уродливым гримом, вторгся даже в распахнутый рот, окутав десны, зубы, язык.
«Нужно вынести ее отсюда».
Что-то подсказывало: за пределом лабиринта плоть отогреется. Оксана оживет.
Он поднял ее на руки, практически невесомую, шершавую, будто кипа бумаг. От холода покалывало пальцы.
– Не бойся… – прошептал Корней, направляясь к прорехе между скособоченными камнями. В плитах зияли отверстия. Виднелись полустертые надписи с именами и датами.
«Альберт, – прочел Корней. – Вилма».
Чья-то тень промелькнула в бойницах. Блеснули круглые очки и белоснежные зубы.
Корней шагнул в проем и оказался в узком коридоре.
И здесь он был не один: на зеленом от лишайника бетоне стояли три коленопреклоненные фигуры. Соловьевы: директор издательства, его супруга Алиса и милая дочурка. Они молились камню, испещренному письменами. Корней изумился, догадавшись, что на граните высечено расписание трамваев.
– Коль, – обратился Корней к начальнику.
Соловьев оставался безучастным. Но его жена прошипела:
– Мы спим!
И оскалилась.
Кто-то прошагал по соседнему коридору.
Корней протиснулся мимо Соловьевых.
Проход разветвлялся. Корней выбрал маршрут интуитивно. Мысли о письменах (трамваи шли в Прагу с Луны) выветрились. Пробоину в стене сторожил Анатолий Анатольевич Грач, учитель химии. Он поигрывал телескопической указкой и ухмылялся:
– Две ночи. У вас есть две ночи, чтобы вернуться в класс.
Болезненно заныл мочевой пузырь. На мгновение каменный сад стал закоулками интерната. Корней почуял запах сырости, котельной, казенного белья.
Поддерживая ношу левой рукой, он выпростал правую и перехватил занесенную для удара указку. С легкостью вырвал ее – сухо хрустнуло запястье учителя. Корней хлестнул указкой по осклабившейся физиономии. Грач рассыпался комьями спрессованной пыли и паутины. Корней чихнул.
– Будь здоров.
Он никак не ожидал услышать этот голос под колючими чужими звездами.
Маринка прислонилась к надгробию и ковыряла ногтем вросшие в камень ракушки.
– Как ты сюда попала?
«Не разговаривай с ними, Корь», – шепнул внутренний голос.
– Я искала тебя.
«Не разговаривай!»
– Зачем?
Маринка улыбнулась – очаровательная, как прежде. Забытое чувство колыхнулось в груди. Будто мышка пробежала по сердцу.
– Потому, что мы созданы друг для друга, помнишь? Мы – две половинки целого.
– Это было давно.
– Неправда. Мы ошиблись. Но любую ошибку можно исправить. Кто она тебе? – Маринка с презрением взглянула на оледеневшую Оксану. – Ты ничего о ней не знаешь. У вас нет общих интересов. Вас объединило горе, вы расстанетесь, как только наступит рассвет. Ты любишь меня – до сих пор.
– Нет, – сказал он. – Не люблю.
Маринка издала полный ненависти стон. Из дыры в камне таращился выпученный глаз.
Корней боком вошел в пробоину, обернулся – вместо Маринки у камня отиралась Бабушка Догма.
– Мое, мое, мое! – каркала она в спину.
Лабиринт не заканчивался. В четвертом кольце пожилой японец чертил мелом формулы на плите. В седьмом сидел человек, чье лицо маскировала фотография смеющейся Оксаны. В череп бедняги был вкручен толстый шуруп, он и удерживал снимок. Человек был бос. По обрубку ступни Корней угадал бывшего сожителя Оксаны.
– Я в домике, – бормотал парень, – отдай ее мне, в мой домик…
Бетон устилали пепел и тлен.
– Прибери здесь, – сказал Корней с жестокостью, которой от себя не ожидал.
Парень кинулся вычищать пол.
Десять или двадцать минут Корней двигался по пустым коридорам. Но тень то и дело появлялась в бойницах. Плиты вздымались ввысь обелисками. За углом караулил Вик.
Он застыл изваянием: скелет, еще худее, чем при жизни.
Проход здесь был таким узким, что пришлось буквально обтереться о голый татуированный торс. Вик не шевелился. Но черепа на ключицах щелкали челюстями, а когда Корней преодолел затор, Вик внезапно вцепился в его воротник и закаркал:
– Ада нет! Ада нет для меня! Нет!
Корней выпутался из ломких, как ветки, пальцев.
Биение пульса отдавалось в ушах.
Лабиринт предложил десяток вариантов. Корней пошел прямо.
Отчим – первый, самый гадкий из трех – перебирал бусины четок.
– Зачем ты тягаешь за собой эту прошмандовку? Ты в курсе, чем платят бабы нам, мужчинам? Черной неблагодарностью, сынок. Убедись сам.
Корней опустил взор. Оксана открыла глаза и смотрела на него снизу остекленевшими зрачками. В ее руке был нож, лезвие исчезало под ребрами Корнея.
– Маленькая шлюха… – процедил отчим.
«Ложь, – подумал Корней. – Весь лабиринт – это ложь».
Он наклонился и поцеловал Оксану в переносицу. Отчим, нож и рана под ребрами испарились. Оксана снова спала.
Теперь плиты уже не смыкались, между ними были сквозные проходы. Многие камни упали и раскололись. Ветер приносил тепло, Корней зашагал по обломкам. Он видел, как оттаивает кожа Оксаны, как на белых щеках образуются островки, не тронутые инеем. Розовеют губы…
– Сын.
Корней замер.
