Мальчики не возражали бы подождать, это прочитывалось по их лицам. Между тем оба не сомневались, что волосы Джозиз находятся в идеальном порядке.
Еще половину пути к номеру Пиуса Джозиз на ходу возилась со своей челкой. Лил несла в руках банку с молоком, которую прихватила вечером с кухни. Пиус считал это излишним, однако он неосторожно упомянул о молочных ваннах.
Настало время, собравшись возле горстки пепла, выяснить, есть ли в ней какой-то смысл. Элберт тоже не опоздал, так что свидетелей хватало. Лил держала наготове банку с молоком. Отказавшись умываться им, Пиус приставил поднос к подоконнику и аккуратно смахнул на него пепел. Он посмотрел на друзей, неуверенно потряс пепел, чтобы распределить его ближе к центру и поставил поднос на подоконник. Все расступились, небо уже открывалось. Наконец, над верхушками деревьев показался кусочек солнца, и взгляды ребят машинально обратились на поднос. Пиус больше не дышал и не моргал, когда пепел, освещенный первыми лучами, сам собой стал расползаться по подносу, разглаживаться и чернеть. Потом новая отдающая глянцем субстанция начала раскаляться, так что над подносом поднялся жар. А затем (кстати, эти превращения происходили довольно быстро) среди тлеющих обрывков появился белоснежный пергамент. И почти разбирался… да, это был текст! Пиус услышал сбоку вскрик, и его с головой окатили прохладной жидкостью.
— Ой, прости, прости, пожалуйста! — извинялась Лил, обтирая его волосы. — У меня случайно вырвалось.
Крочик сбегал за полотенцем. Ребята стали вытирать Пиуса, а тот старался прочесть то, что проявлялось на пергаменте.
— Смотрите, смотрите! — показывал он на подоконник.
Перед ними лежал лист из плотной бумаги с четырьмя стихотворениями, выведенными вполне ясным подчерком обычными чернилами, причем не на каком-нибудь эльфийском языке. Верхняя левая часть содержала следующий стих:
Под звездным небом в час роковой
Нашлись слова, что смерть навели,
Пират, сова и дуб вековой,
И младший брат с руками в крови.
Без гроба тело, плачет земля.
Покоя парку нет много лет.
Он склеп хранит и ждет того дня,
Когда свободным встретит рассвет.
Верхняя правая — такой:
Подарок искусный,
Что мастер поднес
Своей нареченной,
Не сделан из роз,
Не золотом выткан,
Не светит во тьме,
Но силу большую
Таит он в себе.
Фамильная ценность,
Что Дэзрик создал,
Давно уж исчезла,
Покинув свой зал.
В нижней левой части было стихотворение:
Пробрался за стены темный воришка,
Повсюду влечет его золотишко,
Воюет ночами под грохот и вой,
Не страшен ему этот мир колдовской.
Последний стих в нижней правой части был таким:
Раскинула ветви свои под землей,
Проход к паутине заставлен броней.
Заметив, что строчки растворяются, Пиус помчался к письменному столу за тетрадью и ручкой. Он в спешке рылся в шкафчиках, бормоча себе под нос: "молоко мы прихватили, а вот блокнот приготовить ума не хватило".
Он вывалил на подоконник ворох ручек и карандашей и, торопясь, стал записывать первое стихотворение. Джозиз тоже схватила ручку, вырвала из тетради Пиуса листок и сказала, какое стихотворение она будет переписывать. Ее сестра сделала то же самое, устроившись с листком как-то на стене и выбрав строчки с темным воришкой. Крочику просто не нашлось места.
Еще не успели полностью пропасть буквы, как пергамент неожиданно загорелся. Ребята хлопали по нему, но в несколько секунд на подносе уже не было ничего доступного для прочтения. Им пришлось заканчивать свои стихи по памяти, четвертый стих из маленького двустишия остался не записанным.
— Много не дописали? — спросил Элберт. — Все происходило так быстро, от волнения вокруг я ничего не мог запомнить.
— Свой я вроде правильно закончила, — сказала Лилил.
— Я тоже закончил, — сказал Пиус, — но правильно ли…
— Не уверена с последним четверостишием, — произнесла Джозиз.
— Хорошо, хоть что-то есть. А последний четвертый маленький стишок, кто-нибудь вообще обратил на него внимание? И еще, Лил, зачем ты облила меня молоком?
— Прости, — пропела Лил, — просто, все так началось, появился этот пергамент, и я сначала обрадовалась, а потом испугалась, что он исчезнет, руки сами дернулись, на всякий случай… Крочик, — внезапно обратилась она, — тебе нужно было запомнить последнее стихотворение.
— Не знаю как вы, — сказал Крочик, — лично я, пусть и без рифмы, запомнил содержание всех четырех стихотворений.
Это был теплый безветренный вечер, но уже не тот, когда нагретый за день асфальт мог остывать на протяжении всей ночи, асфальт и стены зданий были уже холодными.
