— Ехали, тррать ее! — отозвался, один, постучав пяткой по капоту, — Да не доехали. Курево есть? Оставь. И газетки дай.
— А почта ваша? Давайте ко мне грузите, я довезу уж.
Второй взлохматил шевелюру, закурил, с прищуром оглядев Бухряева:
— Нельзя, парень. Там ценных писем полно, на нас записано.
— А чего ж сидите? Давно б пешком домой вернулись!
— Говорят же, нельзя. Мы при почте должны находиться, — вяло отозвался второй, тоже прикуривая.
— Как хотите. Поехал я.
— Давай. Только ты это… Дня через два-три Егоху встретишь. У него машина поновее, по всему выходит, он не раньше как через два-три дня застрять должен. Запомни: «17–63 ЫГЫ». Так передай, сын-то у него в техникум поступил.
Бухряев завел мотор и съехал обратно в колею.
Сперва показался покосившийся и облупленный указатель «ОЛИШАЕВКА», потом по пригорку, параллельно надсадно урчащей машине, забегали мальчишки, загорелые в летнем пекле, как чертенята. Суматошно зазвонил колокол на невидимой за деревьями колокольне.
Встретили Бухряева у самой крайней избы, там, где ржавел полурастащенный на запчасти и на полезные железки комбайн.
Мальчишки залезли на него, взрослые встали вдоль дороги.
— Почта! Почта приехала, едррётть!
Бухряев вышел на подножку:
— В Закидоновку еду. Вам тоже мешок с почтой есть. Кому надо — на обратом пути письма заберу, пока пишите.
— Заберет! Письма заберет… — пронесся шелест по рядам. Бабы прослезились, мужики захлопали в ладоши. Вперед выступил председатель сельхозкооператива:
— А скажи, друг, как там дела на Большой земле? Заступник народный Борис наш Николаевич извел привилегии проклятые?
— Извел! — сказал Бухряев и вызвал овацию. — Все до единой, которые старые были. Зато новых вдесятеро больше набрано.
— Это ты что городишь-то?! — взвился председатель. — Поклеп возводишь на Бориса нашего Николаевича и на Егора нашего Тимуровича?! Ты случаем не из коммуняк-кровососов?!
— Я-то нет, а вот…
Он не успел закончить: тухлое яйцо ударилось в стекло и мутно потекло вниз. Народ бежал за машиной и кидал чем ни попади еще с полчаса. Когда отстали, Бухряев притормозил и выбросил на обочину мешок с почтой для Олишаевки.
Летели дни. Застрявшие почтовые машины попадались все реже. Недели через две Бухряев приехал в село Барханчиково. Его заметили с пригорка еще утром, когда он пробовал выехать с раскисшей от дождя луговины и преодолеть лужу на дороге. Заметили, успели приготовиться и встретили у околицы хлебом-солью.
Подавали каравай пионер в наспех отглаженной форме и дед при галстуке и со значком «Ветеран КПСС».
— Мы рады, что наша отечественная почта, лучшая почта в мире, выполняя решения последнего съезда КПСС и указания лично Леонида Ильича Брежнева… — сказал дед.
Тут все захлопали, и Бухряев, поозиравшись, тоже.
После речей Бухряев хотел сгрузить почту и уехать, но его повели в сельсовет поить самогоном.
К самогону он был непривычный и после седьмой «за здоровье дорогого Леонида Ильича и за наши бдительные органы в лице уполномоченного Томкина Михайлы Иваныча» он не выдержал, пробормотал, что все органы отмерли, а дорогого Леонида Ильича давно схоронили.
А пока сельчане, также изрядно набравшиеся, пытались постичь смысл сказанного, Бухряев достал газету «Бизнес-экспресс» за февраль девяносто пятого и прочитал несколько абзацев нетвердым языком.
Тогда встал ветеран:
— Вот, товарищи, пример того, как в нашу славную почту пробрались враги социализьма. Чтоб распространять антисоветские газетенки и зловредные мысли. Вяжи его, товарищи!
Тут-то и выяснилось, что не зря Бухряев не все рюмки опрокидывал, — он сумел вырваться из пьяных неловких рук. Опередив толпу метров на сто, успел вскочить в кабину и всего с третьего раза попал ключом в замок зажигания.
Едучи по лесу, стараясь не потерять дорогу, уже изрядно поросшую травой, он выбрался вдруг на участок утрамбованной грунтовки. И даже прибавил скорость. Через километр грунтовка вывела его на поля. У обочины стоял красиво нарисованный стенд «Совхоз и село КРАСНЫЙ ВОРОШИЛОВЕЦ, 2 км». Чуть дальше справа и слева имелись аршинные портреты товарищей Сталина и Берии.
Бухряев затормозил, долго размышлял, глядя на изображение сподвижника вождя, а потом решил объехать «Красный Ворошиловец» лесом, по чащобе, от греха подальше. Объезжал трое суток…
А когда грел на костре банку с тушенкой, на него наткнулась старуха в истрепанной кацавейке. Она пожелала бог в помощь, постояла молча, опираясь на обломок орешины, шамкая беззубым ртом. А потом спросила, заморгав слезливыми водянистого цвета глазами:
— Сынок? Ты, знамо, из волости едешь? Скажи, война-то кончилась?
— Кончилась, бабушка, кончилась.
— И что слыхать в народе — не отдали мы Москву-то хранцузам?
— Не отдали.
— Ну и слава богу.
Листья пожелтели. Лес наполнился запахом грибов и влажной прелости.
В один из дней Бухряев отошел от машины в низину поискать воды. И вдруг неподалеку раздались голоса. Девушки смеялись и аукались в ельнике.
