Однако оттуда Крили вернулся разочарованным. Никого из писателей, которых он ценил, в «Береге» не было, а у двоих из тех, кто гостил в колонии, не вышло на тот момент ни одной книги, — то были Хьюго Драйвер и Кэтрин Маннхейм. Крили видел в одном из журналов рассказ Кэтрин Маннхейм, и он очень ему понравился. Она опубликовала также множество стихов, которые нравились Крили много больше. Знакомство с Кэтрин оказалось приятным сюрпризом. Крили представлял ее похожей на маленькую несчастную сиротку, Кэтрин же оказалась живой и умной девушкой с острым язычком и довольно твердым характером. Крили нравилось в ней кое-что еще. Я прочту вам соответствующие выдержки из его дневника. С Хьюго Драйвером все было совсем по-другому. Крили читал его рассказы в небольших журналах, и они напоминали ему слабо заваренный чай. Даже до того, как Крили узнал, что Драйвер — вор, он чувствовал себя неловко в его присутствии. В первом письме из «Берега» Крили написал, что Хьюго Драйвер — «бездушный и безнадежный». Это перешло в прозвище, и оно прижилось: Крили в своем дневнике использовал для Драйвера сокращение «Б. Б.» Постепенно это превратилось в Би-Би и стало напоминать девичье имя.
Остальные гости были довольно пестрой компанией. Острин Фейн показался Крили умным ничтожеством, эдаким энергичным дельцом от литературы, проводившим большую часть времени в попытках очаровать Линкольна Ченсела с целью выманить у того крупную сумму денег на свою следующую книгу. Еще там был Билл Тайди. Крили уважал Тайди и очень любил его книгу «Наши котелки». У них было много общего. Крили отправился в «Берег», предвкушая, так сказать, встречу родственных душ, но Тайди притворился грубым неотесанным мужланом и вообще отказался с ним общаться. Был там еще Меррик Фейвор, которого считали тогда восходящей звездой. С первого взгляда он понравился Крили, но все было безнадежно. Я сразу понял, в чем дело, когда Крили написал о том, как в первый раз пришел обедать в главное здание, увидел там Фейвора, беседующего с Кэтрин Маннхейм, и подумал, что видит перед собой меня.
Неожиданно Нора поняла, отчего лицо Фойла показалось ей таким знакомым: он был словно постаревшей копией знаменитой фотографии известного писателя.
— Да, — сумела выдавить она, поощряя Марка продолжать рассказ.
— Думаю, он действительно был похож на меня внешне, но это единственное, что нас объединяло. Фейвор был человеком прямолинейным и бесхитростным, как игральная кость, и к тому же завзятым бабником. Он да Острин Фейн оба флиртовали с Кэтрин Маннхейм, но той не нравился ни один из них. Кэтрин потешалась над ними. Даже Линкольн Ченсел как-то попытался сделать в ее сторону грубый пасс, но она пригвоздила его всего одной шуткой. Вы же знаете, как притягательно то, что не дается в руки. Крили развил в себе отчаянно безнадежную страсть к Фейвору — эта страсть сводила его с ума, и он с упоением ловил каждую секунду своего сумасшествия.
— Вас это не беспокоило? — спросила Нора.
— Если бы я обращал внимание на такие вещи, то не смог бы прожить с Крили и недели, не говоря уже о нескольких годах, которые мы провели вместе. Я любил его таким, каким он был. Вы знаете, как была устроена колония, как они жили там и чем занимались целыми днями?
— Не слишком подробно, — сказала Нора. — Они жили в отдельных коттеджах, не так ли? А по вечерам обедали вместе.
Фойл кивнул.
— Джорджина Везеролл жила в главном здании, а гости — в коттеджах, разбросанных по окружавшему сад и поместье лесу: одно— и двухэтажных зданиях, предназначавшихся когда-то для прислуги, — в те давние времена, до Джорджины, семья, владевшая поместьем, держала целую армию слуг. Крили жил в «Медовом домике», одном из самых маленьких коттеджей, стоявшем особняком на дальнем берегу пруда. В нем было всего две крохотные комнатки и продавленная односпальная кровать, служившая вечным источником раздражения Крили. Кэтрин Маннхейм по праву единственной среди гостей женщины получила в свое распоряжение второй по величине и самый отдаленный коттедж — «Пряничный домик». Острин Фейн и Меррик Фейвор разделили на двоих «Перечницу», а Линкольна Ченсела с Би-Би поселили в самом большом домике для гостей под названием «Рапунцель», который находился на полпути от главного здания к «Пряничному домику»; с одной стороны «Рапунцеля» высилась каменная башня, которую Ченсел — думаю, волевым решением — оставил за собой.
— Я так и не смогла понять, почему Линкольн Ченсел отправился туда, — спросила Нора, которой только сейчас пришел в голову этот вопрос — Он ведь должен был следить за ходом дел, и вряд ли благополучие издательства требовало, чтобы его глава провел месяц в литературной колонии.
Фойл открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его.
— Я всегда принимал его присутствие там как должное, — сказал он через несколько секунд. — Но ведь он был вовсе не обязан подчиниться выбору Джорджины и жить с теми писателями, которых она пригласила, не так ли? Кстати, он провел там не весь месяц, а только последние две недели.