— Все так же. Каждый вечер, ложась спать, надеюсь, что наутро проснусь здоровой. Но увы... Наверное, это просто грипп. У нас уже все им переболели. Просто мой длится дольше, — объяснила Линн. «У меня нет сил бороться с болезнью. Ночами я лежу без сна, думая о том, что муж мне изменил. Мне надо уйти от него, но даже на это не хватает сил».
— Может, стоит показаться врачу? Ты ведь будешь дома во вторник и в среду.
— Пожалуй. А еще я решила устроить себе небольшие каникулы. Проведу День благодарения с мамой. Уеду во вторник и вернусь в воскресенье.
Джеймс заглянул в календарь.
— Значит, за все это время мы увидимся всего один раз — в понедельник накануне праздника?
— Очевидно. Наступило молчание.
— Почему бы мне не поехать с тобой в Денвер? — неожиданно предложил Джеймс.
— Не стоит. Я хочу побыть с мамой вдвоем.
— Послушай, Линн, с тобой все в порядке?
— Нет. Я же сказала — я плохо себя чувствую.
— И все? Ничего больше?
— Нет, — подтвердила она. Как приятно, что он о ней беспокоится! А может, ничего плохого и нет? Или было, но кончилось? Как знать...
— Я оставлю название отеля и номер телефона на холодильнике. Если хочешь, позвони мне на Мауи. И обязательно сходи к врачу.
Последнюю фразу услышала Лесли, только что вышедшая из душа.
— Линн заболела? — участливо поинтересовалась девушка и тут же мысленно одернула себя: «Зачем я это делаю? Мне не стоит говорить о ней. Или пытаюсь приблизить конец?»
— Да. Гриппует уже почти месяц.
«Грипп, какой бы он ни был, не может длиться так долго», — мелькнуло у Лесли.
— И что ее беспокоит?
— Я не хочу говорить о своей жене.
— А может быть, как раз это нам и нужно? Поговорить о Линн, о нас с тобой. О том, что не в порядке.
— У Линн грипп, а поправиться она не может потому, что, как обычно, много работает, — отрезал Джеймс. — А у нас с тобой все в порядке, — чуть мягче добавил он.
— Ты действительно так думаешь? — спросила она, слабея под взглядом этих пронзительных зеленых глаз.
— Разумеется. Хотя нет... Одну вещь мы упустили.
— Что же?
— Нам следовало заняться любовью тогда, на пароме. Помнишь, как мы прятались под лестницей?
— Помню.
— Давай поищем паром и возместим этот пробел. А если паром нам не встретится, вернемся домой и займемся любовью здесь.
— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?
— А как же! Иначе кого же мне любить?
Никогда еще Линн не чувствовала себя такой усталой и больной, как утром в понедельник, когда в половине десятого поднималась по трапу в самолет, вылетавший из Ла-Гуардиа в Чикаго. За две ночи она едва ли проспала два часа. Поговорив с Джеймсом в субботу, она до утра проворочалась в постели, думая о том, права ли в своих догадках, и отчаянно надеясь, что ошибается.
Наконец в шесть часов — по сан-францисскому времени было три — она в очередной раз набрала номер домашнего телефона. Двадцать гудков. Тридцать. Каждый занозой вонзался ей в сердце, убеждая, что она все-таки права.
Ей вспомнилась глава «Моники», которую она оставила Джеймсу. Глупая выходка! Но Линн хотелось деликатно дать мужу понять, что она все знает, очень страдает и хотела бы обсудить это с ним. Глава начиналась так: «В васильковых глазах Моники показались слезы, медленно скатившиеся на ее мягкую пушистую шубку. Моника была в отчаянии — она потеряла своего лучшего друга Томаса».
Томас был не только другом, но и возлюбленным Моники. Он появлялся в каждой книжке. В главе, специально написанной для Джеймса, рассказывалось о том, как Моника начала подозревать друга в неверности и какую боль ей это доставило. Она ведь была так уверена в его дружбе и любви!
В конце концов Линн решила, что это даже хорошо, что Джеймс не прочел ее писанину. По книге выходило, что она уязвлена и обижена. Теперь же, слушая телефонные звонки, ясно говорившие о том, что муж проводит время в чужой постели, Линн поняла, что ее чувства изменились. Она испытывала не обиду, а гнев.
Она не станет объясняться с Джеймсом эзоповым языком, выставляя себя в образе пушистой кошечки. Нет, их столкновение будет прямым и открытым. И она уйдет от него, как только у нее достанет на это сил.
Все воскресенье Линн моталась по стране — из Нью-Йорка в Атланту, затем в Орландо и обратно в Нью-Йорк. В ночь на понедельник она тоже спала плохо, но домой уже не звонила. Все было ясно и так.
Перелет из Нью-Йорка в Чикаго длился недолго, но, поскольку совпадал со временем завтрака, пассажиров полагалось кормить. А это значило, что от стюардесс требуется особая расторопность.
В качестве старшей Линн обслуживала салон первого класса. Самолет еще катился по взлетной полосе, а она уже разнесла пассажирам напитки и меню. Завтрак существовал в двух вариантах — оладьи с ветчиной или омлет с сыром и фруктами, — из которых надо было выбрать один. Не дожидаясь, пока погаснет сигнал «Пристегните ремни», она скрылась за перегородкой и стала готовить подносы.
