— Как не к тому? К тому самому. Вспомни, в прошлом году к нему какая-то женщина заходила. А может, это жена и была? Посторонняя к чужому не пойдет, побоится...
Детей Стауглиса здесь также никто не видел, однако жильца с нюхом сыщика сомнения не брали: наверное, дети где-нибудь в деревне, у матери или тетки...
Взгляд Пусле пронизывал насквозь, слух был напряжен.
А тем временем пришел и сам Стауглис. Узнав, откуда гость и по какому делу, солист основательно задумался над своим поведением. Особенно удивило его то, что он женат.
— К сожалению, такого факта в своей биографии не помню. Я холост.
— А вы хорошенько пораскиньте мозгами. Может, сочетаясь браком, вы были под мухой и позабыли?
Стауглис разразился хохотом:
— Да вы — юморист! У вас талант! Вы не пробовали своих сил на эстраде или в печати, в разделе шуток? Нет? Напрасно. Могли бы Тарапуньку и Штепселя обставить.
— Так-таки своей свадьбы и не помните? — невзирая на комплименты, продолжал следствие Пусле.
— Нет. Так как ее не было. Вообще я, можно сказать, непьющий.
«Непьющий! А свою память уже успел пропить! — ужаснулся последствиям алкоголизма сыщик. — А может, врет? — пробудилась жилка криминалиста в голове Пусле. — Старого воробья на мякине не проведешь! Тут надо хитро».
И гость начал: сколько дней пьете подряд — десять, пятнадцать, месяц, два, три, год? А ночью — тоже? А после выпивки не приходит ли желание драться, не одолевают ли низменные страсти, не мерещатся ли черти и ведьмы, не просвистываете ли государственные деньги и т. д. и т. п.
И наш Шерлок Холмс узнал: что касается выпивки, то без нее можно прожить, даже ночью можно вытерпеть и не пить, но вот болеть — запрещается! Другие члены профсоюза, к примеру, могут болеть сколько влезет от борща, от переедания, простуды, классическими, модными и ультрамодными болезнями, умирать скоропостижно или медленно, от различных причин, а он этой роскошью — болеть — воспользоваться не может. Ему в профкомитете кто-то поставил один только единственный диагноз: беспробудно пьет, оттого и болеет!
Такая исповедь Стауглиса показалась следопыту Пусле несамокритичной и подозрительной. Он попытался проникнуть еще глубже в душу собеседника и по горло увяз в алкогольных проблемах.
Тогда солист неожиданно предложил:
— Простите, а вы случайно не с похмелья? Нет. Может быть, выпить хотите? Не стесняйтесь, скажите откровенно. Я сбегаю, тут недалеко. Вы с таким чувством говорите о выпивке — будто испытываете сильное желание отведать!
На явно провокационный вопрос Пусле не ответил, только раздул ноздри, его криминалистический нюх работал на полном напряжении: не крути хвостом, мы тебе не лыком шиты! В этот самый миг он заметил сразу два вещественных доказательства: мокнущий в стограммовой рюмке букетик подснежников и пустую бутылку из-под сиропа...
А когда из-за чересчур затянувшегося следствия у солиста от волнения начали дрожать руки, Пусле по-настоящему ощутил, что обладает талантом сыщика:
— От выпивона, да? — торжествуя, кивнул следователь подбородком на дрожащие пальцы собеседника. — Нет? Тогда, значит, от распутства? Какими венерическими болезнями прежде болели? Не лечились? Это ужасно! Вы можете заразить коллектив!
Стауглис подумал, что кто-то из них, он или гость, видимо, свихнулись, однако Пусле продолжал допрос и восхищался своей ловкостью.
Внезапно сыщик вздрогнул: его взгляд впился в оттопыренный карман солиста, где несомненно лежал весьма тяжелый предмет. «Кирпич или камень? » — напряженно работало воображение Пусле, а глаз бдительно следил за правой рукой хозяина... Вот она шевельнулась, и широкая ладонь легка на карман! «Только бы у него не начался приступ белой горячки!»
И визитер, сам не понимая, как это происходит, удивительно вежливо распрощался, пятясь, счастливо достиг двери и, не отрывая взгляда от кармана Стауглиса, из которого выглядывал уголок книги, выкатился из квартиры.
В нашем местечке приключилось неслыханное и небывалое: пропала халтура. Столько лет она выпирала, почитай, из каждого дома и каждого забора, лезла наружу даже из распоряжений, сочиненных хозяином местечка Паливонасом, и вот вдруг, извольте, — будто ветром выдуло. Даже воздух стал чище.
Повалили граждане на улицу, остановились у столовой, потянули одной ноздрей, потянули другой — не тот запах, и баста. Не несет больше из кухни ни дубильней, ни сопревшими портянками и копытной гарью — нет всех этих хорошо знакомых ароматов. Видимо, нет уже и того трубочиста, у которого, при назначении его поваром, голова местечка осведомился:
— Чем раньше занимался?
— Борщ хлебал, — ответил тот.
— Прекрасно! Отныне будешь борщ варить... — Паливонас знал, что такие квалифицированные специалисты под забором не валяются, и немедленно приставил трубочиста к котлу...
Итак, граждане тотчас почувствовали, что в воздухе пахнет по-иному, потрогали себя за носы — неужели чутье подводит? Более нервные даже в поликлинику подались — провериться.
