– Проходи, садись. Есть хочешь? – Грей не знал, как себя вести, он был потрясен и растерян. – Честно говоря, у меня по части еды дома негусто, может, посидим где-нибудь?
– Годится! Я тут рядом в отеле остановился.
Грей торопливо оделся, и через несколько минут они уже сидели за столиком в соседнем кафе. Поначалу они говорили о вещах малозначительных, словно примеривались друг к другу, а потом завели неспешный разговор о прошлом, как оно им виделось. У Боя воспоминания были совсем иными – родители стали старше и меньше бродяжничали, но остались такими же сумасбродными. После их смерти Бой вернулся в резервацию, потом перебрался в Альбукерке и наконец осел в Лос-Анджелесе. Он признался, что в шестнадцать лет занимался проституцией, его жизнь была сплошным кошмаром. А потом менять что-нибудь оказалось уже слишком поздно. Удивительно было, как он еще жив. Грей слушал Боя, и воспоминания о собственной жизни снова бередили его душу. Под наплывом чувств Грей взял Боя за руку. Горечь, жалость к парню терзали его. И вот так, держась за руки, они оба оплакивали свою юность, Бой целовал его пальцы и заглядывал в глаза.
– Не знаю почему, но в последнее время я места себе не находил – хотел тебя найти. Наверное, для того, чтобы после смерти обо мне хоть одна живая душа вспоминала.
– Я тебя всегда помнил, хоть мы и не виделись столько лет. – Раньше Бой был для Грея всего лишь именем, теперь за этим именем стоял этот несчастный парень, его лицо, душа, искалеченная жизнь, человек, которого он потеряет и будет оплакивать. Он и не думал, что брат когда-нибудь вернется в его жизнь, а он прилетел за три тысячи миль, чтобы сказать ему последнее прости. – Я буду о тебе помнить. Ты всегда будешь жить в моем сердце, малыш, – искренне проговорил Грей и внимательно вгляделся в это лицо, словно стараясь навеки запечатлеть его в своей памяти. Он уже знал, что когда-нибудь напишет его портрет. Он сказал об этом Бою.
– Я был бы рад, – ответил тот. – Тогда меня еще долго будут видеть. Умирать я не боюсь, – добавил он. – Не хочу, но не боюсь. Думаю, там у меня все будет хорошо, здесь-то ведь было хреново. Ты веришь в загробную жизнь?
– Я и сам не знаю, во что я верю, – честно признался Грей.
– А я верю в загробную жизнь. И что люди там опять находят друг друга.
– Надеюсь, что нет, – засмеялся Грей. – Я знал многих людей, с кем не имею никакого желания встречаться снова.
– А ты счастлив? – спросил задумчиво Бой.
Он был, казалось, целиком погружен в себя. А его появление было каким-то нереальным, призрачным. Спустя столько лет оказаться рядом с ним уже было похоже на сон. Грей не знал, что сказать в ответ на вопрос. Он наконец был счастлив до недавнего времени. Но, увы, совсем недолго. Грей, неожиданно для себя самого, честно рассказал Бою и о Сильвии, и об их ссоре.
– Не понимаю, чего это ты так уперся? Чего ты боишься – ее дети тебя не съедят, как я понял, они любят свою мать и желают ей счастья.
– А вдруг они меня не примут? Или сами мне не понравятся? Она же меня тогда возненавидит! А если мы друг другу понравимся и подружимся, я к ним привяжусь, а мы с Сильвией потом расстанемся? Тогда я их больше никогда не увижу или буду видеться с ними, но не с ней. Вдруг они окажутся парочкой избалованных юнцов, которые нам все испортят? Все так запутано. Зачем мне лишняя головная боль?
– А разве что-нибудь настоящее дается без боли? Какая у тебя станет жизнь без нее? А если ты с ними не захочешь знаться, ты ее потеряешь. Она их любит! И похоже, тебя тоже.
– И я ее люблю. Но ее дети, они же мне чужие!
– Я тебе чужой? – спросил Бой.
И Грей вспомнил слова Маленького Принца из книжки Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Он ответил, причем предельно честно, как если бы они были друзьями и братьями всю жизнь:
– Нет! До сегодняшнего вечера я и сам этого не знал. Я тебя не знал и не хотел знать, – откровенно признался он. – Боялся. Но теперь знаю и люблю тебя. – Все эти годы Грей боялся привязанности и семьи, поскольку был убежден: семья – это боль и обманутые надежды. Но сейчас, глядя на Боя, он испытывал угрызения совести – сводный брат нашел его, приехал к нему повидаться, и это был жест чистой любви. Это был дар, которого он и не мог ждать ни от кого из своих родных. Это был мучительный дар, но и прекрасный одновременно – дар любви, доверия, привязанности и последней надежды.
– Почему ты говоришь, что любишь меня? Потому что я умираю? – Бой впился в него глазами.
– Нет, потому что мы из одной семьи, – сдавленно проговорил Грей, и слезы, которые он так долго сдерживал, покатились по его щекам. Как будто сердце его до этого было крепко заперто, а теперь шлюзы открылись. – Кроме тебя, у меня никого из близких нет. – При этих словах Грей снова крепко сжал руки взволнованного Боя.
– Это не так. Скоро меня не станет, – произнес Бой. – И тогда у тебя останется только она. И ее дети. Больше у тебя действительно никого нет.
