Сюжет развивается в двух временных стихиях. Именно – стихиях, так как герой повести мальчик Арсений ощущает себя органичной частью естественной среды – наравне с дождём, ветром и прочими природными явлениями. Так воспринимать себя он научился с самого раннего детства, с тех самых пор, когда впервые оказался в гостях у бабушки и дедушки, являвшимися последними живыми свидетелями ушедшей эпохи. И это одна стихия – стихия детства и вечной жизни.Вторая стихия – стихия смерти, выражающаяся в событиях настоящего, того настоящего, которое во многом создал сам герой. И вот он – преуспевающий учёный и безусловный авторитет в деле сохранения природы, как единственно возможной среды обитания человека, волею обстоятельств вынужден вернуться в места своего детства и вновь столкнуться лицом к лицу с призраками прошлого, о существовании которых, как ему казалось, он уже забыл навсегда.
1.Филаты. Пшёл, курв!
Полозья скользили по свежезаметённой колее так мягко и, вместе с тем, так уверенно, что мне казалось, будто розвальни вместе с впряженной в них, храпящей отставной кобылкой Парадигмой в какой-то момент оторвались от дороги и теперь мы с сестрою будто бы пилоты некоего диковинного летательного аппарата, устремлённого… к чертям собачьим! Выражение это часто употреблялось моим дедом – почитателем крепких напитков и, как следствие, не менее крепких выражений. Черти собачьи, по хронически нетрезвому разумению деда, присутствовали только там и тогда, где все было устроено по душе, а не по рассудку и дед отправлял туда всех, кому искренне желал весёлой минутки и доброго пути! Бабушка, например, считала, что пусть уж лучше так, чем эта «дурацкая молчанка» по пустякам!
Впереди, ровно в том месте, где должны были находиться «козлы», размещался только один «козёл» – именно это сравнение приходило в голову всякому, кому попадался на глаза мужик с вожжами и хлыстом, хоть спереди на него смотри, хоть сзади! Этот странный молчаливый человек не выпускал упряжи и хлыста даже тогда, когда был свободен от управления лошадьми, видимо, исполняя тем самым какую-то тайную, одному ему ведомую повинность.
– Пшла, курва!
Не знаю, как родителей, а нас с сестрою эти его постыдные понукания сильно раздражали! Ругался он, впрочем, беззлобно, больше для понту.
Да и вообще, если хорошо подумать, сравнение с нехорошим животным могло показаться слишком легкомысленным – подумаешь шапка с торчащими в разные стороны ушами! Дьявол, конечно, в деталях, но не в столь очевидных – это точно! На то он и дьявол.
Звали мужика по-нездешнему: Лучиан. А потому, что гагауз! Это обстоятельство входило в топ-10 воспоминаний детства, забронированных моей памятью в качестве сигнальных флажков, помогающих вовремя отвернуть от края пропасти. Об остальных вы узнаете, как говорится, «по мере поступления».
Следом за нами, устало плелись родители. С сумками. Уж сумки то могли бы и оставить! Сначала спрыгнула на снег мама, а потом к ней присоединился и наш менее совестливый, отец, за что кобылка Парадигма была им весьма признательна. Ну, то есть, получалось, что своей полетной эйфорией мы во многом были обязаны как раз родителям, а не кобылке, которая, не покинь они сани, скорее всего давно бы уже присела где-нибудь в придорожном сугробе. Что до снега, то его количество в том году, надо сказать побило все рекорды – ступи за обочину и от тебя тотчас останется ровно половина! По крайней мере, с деревьями это так и случилось. Такая высота покрова! Кому – как, но мне почему-то нравились эти места в пору буйного цветения, оглушающих птичьих трелей и тёплых дружественных ветров.
Дорогу эту мы с сестрою выучили наизусть. Поездка к предкам была для нашей семьи делом принципа, два раза в году отец почитал своим долгом «наполниться от пят до ушей» благородным дедовым первачом и гоняться потом всю ночь по огороду наперегонки с родительской скотиной, специально выгнанной для этих целей из тёплых вонючих яслей. Зимой, правда, много не побегаешь, зато летом! Летом вообще верхнюю часть головы можно было дома оставлять. Брать только рот. Это родительская шутка. В смысле, тут тебе и ароматный лес с грибами, и земляничные поляны, и гороховые поля и, выламывающая зубы, студёная родниковая струя-кувалда. Всё естественно и определённо: только ешь, пей и млей! В смысле, щёлкай клювом и радуйся моменту! У тебя даже имени никто не спросит. В деревне из семнадцати дворов только один обитаемый – дедовский.
Оставался последний поворот, потом деревянный столетний мост, чудом выдерживающий не только гужевой, но и прочий самоходный транспорт и всё – вот она деревня Филаты. Вся, как на ладони. Вниз по склону уходит одна-единственная улица с заброшенными избами, перешедшими в вечное владение весёлым призракам без морали и прописки. Наша – последняя, за ней, в небольшом ложке родник с липовым жёлобом, с той стороны дедова конюшня, а прямо напротив дома, на взгорке, банька по-чёрному.
Лошадь неожиданно встала, Лучиан сказал, ей надо отдохнуть.
– И нам тоже, – выдохнул отец и, откинув тулуп, за руку, по очереди стащил нас с саней на снег.
«Странно, – подумал я тогда, – не притормози гагауз свою лошадёнку перед мостом, именно напротив вот этой самой сгоревшей берёзки над собачьей могилкой, всё происходящее можно было бы смело считать фантазией. Игрой воображения. Потому, что правда жизни как раз и заключается в сочетании именно этих вот трёх составляющих: сгоревшего дерева, собачьей могилки и не пройденного до конца, пути».
Не пройденного до конца, пути! Когда до цели уже рукой подать!
Наверное, что-то из того, о чём я подумал, я произнёс вслух, потому, что отец как-то странно посмотрел сначала на меня, потом на маму.
– Слыхала?
– Чего? – по обыкновению «включила дурочку» мама.
– Если я говорю – таскать дрова, – выстреливая каждым словом, сказал отец, – значит – таскать дрова! Всем, без исключения. А не читать книги!
