Но пани Иосифова, несмотря на свою боевитость, имела доброе сердце для людей и животных. Кроме стаи псов и котов, держала грязного аиста и домашнего журавля, которого звали Ясь. Оба птицы жили вместе у нее во дворе. Пока этот журавль еще был юным, то ко всем ластился, как котенок, но как только ему исполнился год и он насадил на голову «красную шапочку» — то есть появилось у него на темени красное пятно, признак мужского пола, — как сразу стал неучтивым. Иногда, особенно весной, становился себе у входа в ресторан в боевой позиции, вытягивал грозно клюв и не давал прохода. Уважал только двух человек: пани Иосифову, к которой был привязан, и сторожа, которого боялся.
Когда Ясь был без настроения, посетители должны были звать на помощь собственно этих двух уважаемых журавлем лиц, иначе никто в кнайпу не мог ни войти, ни из нее выйти. Осенью и зимой, когда его обуревала тяга к путешествию, Ясь был печальный и беспокойный, пытался трепать крыльями, но взлететь не мог, так как они у него были повреждены.
Когда над городом пролетал журавлиный ключ и курлыкал на прощание, тогда Ясь на этот отзыв родных голосов наклонял голову то в одну, то в другую сторону, тоскливым взглядом провожал исчезающий в небе треугольник и в конце вторил им жалобным голосом. Затем как бы впадал в какую-то задумчивость, которая длилась несколько дней.
Еще в начале XX в. здесь под № 30 имел кабак Саломон Винд.
«У Винда, — вспоминал Остап Тарнавский, — была красивая дочь-подросток, и мы, гимназисты, часто заглядывали туда, что вызывало беспокойство у Винда. Он загонял свою дочь за стойку мыть стаканы. Однажды я решил отомстить Винду. Мы жили в доме как раз напротив его шинка. На первом этаже нашего дома были бюро учреждения, в котором я часто помогал их чиновникам в отправке почты или других делах бюро. Вот я и использовал эту возможность и решил позвонить Винду. Телефон был тут же у окна так, что я мог видеть Винда, как он отвечает.
— Это пан Винд?
— Да.
— Я хочу спросить, какой длины у вас телефонный провод.
— Довольно длинный.
— Но конкретно, в метрах, это нужно для статистики.
— Около трех метров.
— Так можете на нем повеситься!
Сквозь окно я вижу, как Винд бросает от злости трубку, сразу подбегает к дочери, и я почти слышу, как он кричит:
— Это твои кавалеры, я тебе…
Но в 1942 г. «Винда уже не было, а за стойкой стоял Тарас Мигаль и наливал клиентам пиво. Шинок он получил в аренду от хозяйственного правительства, которое не очень-то заботилось о соответствующем персонале, а только о налогах. Но недолго держал этот кабак Мигаль. Он сам любил выпить и угостить коллег, да и не очень-то точен был в расчетах, и бизнес не пошел».
Несмотря на то, что не известно, где он находился, обойти его невозможно хотя бы потому, что о нем дошла до нас песня с 1905 г. Автором этой песни был один из ее героев — Петро Лямпика. Другим героем выступает знаменитый батяр Юзько Мариносский, прославившийся огромной силой. Сам он не пел, но его кумплы (друзья) воспели его в песнях и легендах.
Что за кнайпа, и где она находилась, не знаем. Но вспоминает о ней Альберт Вильчинский в своей повести «Соломенный вдовец», изданной во Львове в 1879 г. В повести есть стишок, который написал то ли сам Вильчинский, то ли кто-то другой.
Шинок напротив городского театра в начале XIX в. Здесь собиралась университетская молодежь, ибо это было недалеко от университета. Здесь они играли в бильярд, а их игру мог прервать только возглас коллеги: «Пан профессор уже начал читать каталог», — то есть список студентов. Услышав это, студенты мгновенно исчезали, словно ветром сдуло.
Во Львове в начале XIX в. с целью облегчения ориентации для людей неграмотных магазины и ресторации помещали рядом со своим названием еще и специфические опознавательные знаки. Вследствие этого аж зарябело на всех улицах и площадях от разрисованных «генералов», «золотых львов и тигров», «черных и белых медведей», «лошадей», «петухов», «козлов», «псов», «сорок», «рыб», «голубей», «раков» и т. д. Отсюда и пошли названия многих кнайп.
Отдельные названия вызывали смех, особенно надписи на еврейских учреждениях, поскольку их владельцы не справлялись с польской грамматикой, и потому выходило: «pod fejkom» (fajką) или «pod spiewającem rybiem». Случались цели стишки на вывесках кнайп:
Таким образом, самые распространенные названия кабаков начинались со слова «Под», а было их десятки. Одни исчезали, другие появлялись, и не всегда можно было определить их местонахождение.
