Ничего удивительного, что не только жители целого квартала не пройдут никогда мимо такого угощения, но и целые группы специальных любителей подобных оказий, которые пристально следят за всеми новинками кофейного мира, мчатся в такой вечер с Монмартра на Монпарнас или в Клиши, чтобы за счет дорогого хозяина проглотить свою порцию за полцены. А имея случай выпить даром каждую вторую стопку, никто, конечно, не удовлетворяется только черным кофе. О, нет! Этим гостеприимством хозяина пользуются не только гости, но и рабочие, которые поспешно заканчивают ремонт помещения, который никогда не бывает вовремя завершен. Пользуются также официанты, и сам хозяин сам себе ставит бокал за бокалом. И все клянутся ему в том, что будут ходить только сюда, а на следующий день путешествует та же банда к другой кнайпе и произносит те же тосты. А несмотря на это, кофейни имеют с этого толк: выручка первых суток достигает головокружительных сумм, а чистая прибыль с горой покрывает стоимость угощения.
К сожалению, от наших заведений невозможно требовать ни такой сердечной калькуляции, ни такого ловкого гостеприимства».
И совершенно противоположное описание парижских кнайп оставил нам в 1926 году писатель Корнель Макушинский, чьи книги вызвали у читателей восторг и негодование одновременно, их вырывали друг у друга из рук профессора и каменщики, а некоторые даже провозглашали автора еретиком и требовали изъять все книги из библиотек: «В Рождественскую ночь Париж производит такое впечатление, будто стал одной огромной кнайпой, одной бездонной бочкой, безграничным морем шампанского и абсента, даже диву даешься, что извозчичьи лошади трезвые, что Венера Милосская не танцует во дворе Лувра. Потому что кроме этого все пьют, пьют, пьют… Все алкогольные заведения открыты всю ночь, а в каждом кипит распоясавшихся пьяная оргия: каждого, кто входит, толпа приветствует адским криком, по сравнению с которым майские завывания «пролетариев» похожи на ангельские хоры.
Я не видел еще в жизни толпы бездушнее и забавы примитивнее. Но француз не умеет развлекаться иначе, а потому рычит, воет, ревет, рыкает, свистит, пищит, топает ногами, грызет стекло, плюет, говорит сам с собой и с креслами, целуется с гарсоном и фонарем, потом пьет, минутку глубоко дышит и пьет снова. Его выбрасывают в одну дверь, а он возвращается в другую. Все кофейни на Монмартре выглядят как госпитали варьятов[4], обуялых приступами бешенства. Один добывает дикие звуки из безобразно огромной трубы, другой как раз наносит смертельный удар в сердце вешалки для пальто, третий пытается обмыть шампанским плечи муринки[5], желая доказать присутствующим, что они только покрашены».
Вот видите? И это Париж!
«Существовала серьезная группа художников, — писал Юрий Тыс, — не имевших постоянной резиденции, а путешествовавших по кафе в зависимости от предпочтений. Сергей Литвиненко, человек высокой культуры, типичный богемист и тип жизнерадостный, который вносил с собой в общество юмор и веселье, принадлежал к группе без постоянного места. Не придерживались одной кофейни журналист высокого класса Роман Голиян, Анатоль Курдыдык и другие. Но и «осевшая» группа бывала по разным кофейням, как кому хотелось или было нужно. Так что можно было встретить разных людей вместе, особенно когда проходили заседания Общества писателей и журналистов им. И. Франко. Тогда кроме долголетнего председателя Романа Купчинского при сдвинутых столиках заседали члены управления и члены из вне-управления: Мария Струтинская, Федир Дудко, Михайло Островерха, Софронив-Левицкий, Григор Лужницкий (Ру́сё), Молё Голубец и многие другие».
Из воспоминаний Анатолия Курдыдыка узнаем: «Субботние встречи нашей «Двенадцатки» в «Народной гостинице» были сплошь литературными вечерами, я сказал бы — официальным трибютами Музам от старших и младших ее рыцарей и Дон Кихотов. А молодость имела все же свои права, и мы в условленный вечер сходились неформально и неофициально со своими девушками, невестами и молодыми женами в какой-нибудь из лучших львовских кофеен, имевших одну удивительную примету: они знали, от кого «драть форс», а кого поощрить вторым кофе или еще пирожным к нему, или пивком и рюмочкой ради того, чтобы потом говорить всем, что у них такие-то и такие бывают! Эта политика, которая царствовала полностью в «Рице», в «Венской», в «Метропольке», в «Де ля Пэ» или «Варшаве», выплачивалась им и выплачивалась нам. Бывало — засядем за один большой круглый стол, иногда притянем еще один, каждый закажет кофе или маленькое пиво — и пошло, пошло, пошло. Вести, планы, шутки, а между ними танцы, в частности танго, которое тогда как эпидемия нахлынуло на
