У меня было предчувствие, что, низвергнувшись с высот, на которые поднял меня Биариц, я впаду в немилость. Сен-Мар неспроста прибыл в Монако на одну ночь: очевидно, о нашем сговоре с Филиппом стало известно; возможно, речь шла о ярости короля, сокрушающей все на своем пути. Мои безрассудные выходки, мои рискованные затеи в духе Ла Кальпренеда начинали внушать мне опасение. Окружающие смотрели на них вовсе не моими глазами; я понимала, что оказалась замешанной в какую-то интригу, цель которой была недоступна моему разуму, как и ее причина. Тем не менее отсутствие г-на Монако придавало мне уверенность — я была здесь хозяйкой, и мне не терпелось все узнать; горничные быстро меня одели, устранив следы ночного беспорядка в моем внешнем виде, и я направилась в парадный зал, так как тюремщик прибыл от имени короля, который был, во-первых, нашим государем, а во-вторых, сюзереном княжества Монако.
Сен-Мар ждал меня там. Наши итальянские и французские дворяне всячески старались развеселить этого мрачного человека, но это им не удавалось. Увидев меня, Сен-Мар устремился мне навстречу, почтительно поклонился и спросил без всяких предисловий, не соблаговолю ли я с ним побеседовать.
— Конечно, господин комендант, после ужина, это доставит мне истинное удовольствие.
— Нет, сударыня, перед ужином; приказы короля не терпят отлагательства.
— Оставьте нас, господа.
Я отпустила собравшихся и, когда мы остались одни, села в кресло, указав на другое посланнику — его полномочия давали ему право сидеть напротив меня. Я возместила несоблюдение этикета хорошими манерами, и даже императрица не осведомилась бы более надменно, чем я:
— В чем дело, сударь? Я вас слушаю.
Ничто не могло смутить этого каменного человека. Он поклонился мне не ниже, чем это было положено, и заговорил:
— Сударыня, да простит меня ваше высочество, но я обязан исполнить свой долг: вот приказ его величества. Покорнейше прошу вас дать мне ответ.
— Посмотрим, сударь.
— Подумайте: королевская милость избавляет вас от традиционных формальностей, она избавляет вас от предупредительных мер и неуместной огласки, пусть и неявной. Я отнюдь не считаю вас виновной; возможно, вы просто слишком много знаете; не пытайтесь ничего утаить, отвечайте чистосердечно, и, если вы сумеете в дальнейшем хранить молчание, я надеюсь на этом остановиться.
Вступление было не особенно утешительным.
— Будучи в Пиньероле, вы встречались с моим узником.
Я колебалась, понимая, что тюремщику известно об этой встрече, а затем подумала, что лучше молчать, и на всякий случай решила все отрицать.
— Он проник в ваши покои ночью, под видом цыгана, и вы провели вместе несколько часов. Что он вам сказал?
— Сударь, я вас не понимаю.
— Я повторяю еще раз, сударыня: вот приказ его величества, я говорю с вами от его имени, вас спрашивает сам король.
— Ваш узник не сообщил мне ничего, что могло бы заинтересовать короля или вас.
— Что вы о нем знаете?
— Ничего.
— Что известно ему самому?
— Не знаю.
— Не вы ли передали ему портрет, на основе которого он делает ложные заключения?
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Вы не получали от него вестей, с тех пор как прибыли в Монако?
— Нет.
— И от цыгана тоже?
— Никаких.
— Вы знали этого человека в детстве, вы встречали у него ее величество королеву-мать, что вы об этом думали?
— То, что мог думать ребенок в моем возрасте.
— А потом?
— То, что с его происхождением связана какая-то важная тайна и что мне не следует знать больше.
— Вы никому не рассказывали об этой встрече?
— Никому.
— Даже господину Пюигийему, даже господину маршалу де Грамону?
— Никому.
— Берегитесь, сударыня! Волею случая вы стали обладательницей государственной тайны, одной из тех, что губят нас, если мы ее раскрываем. К счастью, вам известна лишь незначительная ее часть, в противном случае вас не спасли бы ни ваше положение, ни ваша молодость, ни ваша красота.
Я начала сожалеть о Биарице и его сообщниках — лучше было убежать с ними, нежели оказаться в Бастилии. Тем не менее я не растерялась и в свою очередь спросила:
— С какой целью, сударь, вы задаете мне эти странные вопросы?
— Это приказ короля.
— Неужели с Филиппом или преданным цыганом произошла какая-нибудь беда?
— Мне не велено вам это сообщать.
Боже мой! До чего же противным был этот приученный к повиновению тюремщик!
— Я принимаю участие в этом молодом человеке, сударь, я принимаю в нем живейшее участие; у него беспримерно злополучная судьба, и он достоин всяческой жалости; успокойте меня, пожалуйста, ибо весьма жестоко молчать, когда тревога за его участь терзает мне сердце.
