Увы, таков удел любого историка, взявшегося за жизнеописание исторического лица, жившего в столь отдаленную эпоху. Сквозь плотную завесу времени мы различаем два-три факта, не больше, и пытаемся строить на их основании цельную картину, домысливая остальное. Но цельной картины, как и цельной биографии, конечно же, не получится. В лучшем случае, если историк отдает себе отчет в скудности собственных возможностей и здраво оценивает ту совокупность исторических данных, которой располагает, можно угадать лишь общий фон, на котором разворачивались события, да и то, к сожалению, не всегда. А потому и книга, посвященная Ольге, оказывается не столько биографией, — и даже совсем не биографией! — сколько повествованием о времени, об эпохе, рассматриваемой через призму известных нам событий ее жизни.
Сказанное относится не только к Ольге, но и к другим действующим лицам нашей первоначальной истории — будь то Владимир Святой или Ярослав Мудрый, биографии которых уже становились предметом отдельных разысканий автора, или же муж Ольги Игорь и ее сын Святослав, о которых речь пойдет на страницах это книги. Наши знания о них столь же поверхностны и разрознены, как и то, что мы не знаем о самой Ольге. Но что делать? Единственное, что нам остается, — так это разбирать крупицы сохранившихся сведений, сравнивать противоречивые показания источников, пытаясь все же разобраться в том, что происходило в Киеве и вокруг него в годы княжения Игоря, что привело киевского князя к печальному для него исходу и что, наконец, открыло путь к власти для его умной и предприимчивой супруги.
Рождение сына, несомненно, укрепляло позиции и самого Игоря, делало устойчивым его положение в Киеве, превращало его в родоначальника династии. Но, удивительное дело, в годы малолетства Святослава Игорь как будто нарочно отстраняет его от себя. Во всяком случае, согласно уникальному свидетельству византийского императора-писателя Константина VII Багрянородного, современника Игоря и Ольги, к сочинениям которого мы будем постоянно обращаться в этой книге, Святослав в годы княжения отца пребывал не в Киеве, а в некоем «Немогарде»9, в котором традиционно и не без оснований видят Новгород-на-Волхове[52] — второй после Киева центр Древнерусского государства.
С Игоря и берет начало традиция сажать на княжение в этот город сыновей правящего киевского князя. Впоследствии новгородским князем станет сын Святослава Владимир, а затем, уже при Владимире, его старший сын Вышеслав, а после его смерти — Ярослав Мудрый; в свою очередь Ярослав сделает новгородским князем своего старшего сына Владимира, а после него — Изяслава, и так будет продолжаться дальше.
Едва ли это объяснялось только данью уважения городу, из которого, если верить летописи, вышли первые киевские князья, или только стремлением обеспечить себе надежный тыл, воспользоваться экономическими и людскими ресурсами богатейшего города Руси. Надо полагать, что присутствие в Новгороде представителя династии киевских князей было одним из условий функционирования единого Древнерусского государства, возникшего путем слияния Новгородской и собственно Киевской Руси.
В годы княжения Святослава, уже после смерти Ольги, новгородцы решительно заявят о готовности выйти из союза с Киевом, в случае если никто из княжеских сыновей не согласится перейти на княжение в их город. «Аще не придете к нам, — грозили новгородские послы, обращаясь к Святославу, — то налезем князя собе» (то есть сами на стороне найдем для себя князя)10. И эта угроза была вполне реальной. Показательно, что и в Х, и в XI веках новгородцы, не щадя ни своих «животов», то есть имущества, ни самой жизни, будут сражаться за своих князей — будь то выросший на их глазах Владимир или же Ярослав, виновный в пролитии новгородской крови, — лишь бы не остаться без князя вовсе, не перейти в прямое подчинение Киеву. Ибо наличие собственного князя ставило их по существу в равное положение с киевлянами.
Неизвестный художник. Игорь I Рюрикович. Первая четверть XIX в.
В раннесредневековом обществе князь, правитель — фигура во многом сакральная, то есть священная, стоящая вне обычного порядка вещей. Это относилось и к «семени» князя — его прирожденным сыновьям, таким же князьям, как и он сам. Направляя сына в Новгород, князь как бы сам, своей собственной плотью переносился туда. Наличие князя придавало завершенность всему социальному строю подвластной ему земли. Подданные без князя своего рода сироты. И не только потому, что их некому защитить в случае нападения врага. Только присутствие князя давало людям возможность забыть собственные свары и обиды, ибо власть князя в равной степени распространялась на всех и всех примиряла. Присутствие князя делало людей полноценными в социальном смысле, определяло их статус по отношению к подданным других князей, а значит возвышало их — именно возвышало, а не принижало, как нам может показаться сегодня.
