И тут, будто спохватившись, обернулся… Поздно! Не в силах пошевелиться, он с какой-то полуобморочной отстраненностью наблюдал, как загадочная женщина, прикрыв лицо вуалью, усаживается в экипаж. Кучер стегнул лошадей, и экипаж двинулся с места. Люди расступались, давая ему дорогу.
Вот уже не одно столетие продолжалась традиция, согласно которой папы с наступлением наиболее жаркого периода лета искали спасения от зноя на холме Квиринал в северной части старого города, где во времена Цезаря стоял храм здоровья. Однако несмотря на благотворный воздух, которым славился холм еще со времен античной древности, в этот августовский вечер папа Урбан чувствовал себя неважно. Едва притронувшись к ужину, он предпочел удалиться на отдых. Препроводить его святейшество в прохладу опочивальни было доверено лишь кавальере Бернини.
После того как слуги уложили его на мягкие подушки, понтифик, сняв с головы митру, задумчиво провел ладонью по лысой голове. Едва Лоренцо уселся на обитый бархатом стул, как к нему на колени вспрыгнул Витторио, любимый песик его святейшества.
— Кто позволил тебе сесть? — с недовольством в голосе вопросил Урбан.
— Прошу простить, ваше святейшество! — Лоренцо вскочил будто ужаленный, держа на руках собачку. — Я лишь заботился о благе Витторио.
— Лучше бы тебе позаботиться о собственном благе. Папа, откинувшись на подушки, прикрыл глаза.
— Мы сегодня распорядились приостановить работы на колокольнях.
— Ваше святейшество! — в ужасе вскричал Лоренцо. — Ни в коей мере не подвергая сомнению вашу вполне оправданную осмотрительность, мне все же хотелось бы, чтобы вы выслушали и мое скромное мнение…
— Умолкни! — отрезал Урбан.
Лоренцо замолчал и виновато опустил голову. Он слишком хорошо знал папу и понимал, когда можно говорить, а когда лучше прикусить язык.
— Нас осведомили о сложившемся положении, — утомленно произнес Урбан. — Хотя прозвучали разные мнения, нас убедили в одном: ты подверг фундамент слишком большой нагрузке, он не выдержал ее, отсюда и трещины на фасаде. Отчего ты не прислушался к тем, кто пытался предостеречь тебя?
— Я действовал исключительно в соответствии с пожеланиями вашего святейшества, — ответил Лоренцо. — Ваше святейшество, должно быть, помнит, я сам указывал на то, что придется вести строительство на слабом фундаменте. Еще при его закладке моим предшественником работы затруднялись прорывами грунтовых вод, не говоря уже о неподходящей структуре самого грунта…
— Да, да, да, — нетерпеливо перебил его Урбан. — Но мы тебе доверяли. И поэтому сегодня спрашиваем с тебя. Выходит, ты злоупотребил нашим доверием?
Урбан вперил в Лоренцо стеклянный, точно у пресмыкающегося, взор.
— Будь это так, — ответил Лоренцо, — моим единственным желанием было бы, чтобы меня освободили от занимаемой должности. Однако я действовал из самых лучших побуждений и даже теперь готов заверить вас, что никаких серьезных повреждений нет. Вы только подумайте, ваше святейшество, какой благой цели вы посвятили себя — возведению нового Рима!
— Нового Рима? — Урбан вздохнул. — У меня хлопот полон рот с тем, как уберечь старый! Столько лет нам удавалось избегать войны на севере, а теперь она грозит вспыхнуть в самом Риме. Мои верноподданные еще не забыли ландскнехтов Карла V и боятся нового разграбления города. Я вынужден заменять мраморные памятники на железные.
Лоренцо рассчитывал, что разговор пойдет именно в этом русле. Сейчас Урбан начнет плакаться но поводу своего братца Таддео, надумавшего тягаться с Одоардо Фарпезе, герцогом Кастро. Тот напал на Романью, когда Урбан лишил его права повышать налоги, и теперь Одоардо с его войском стоило лишь перебраться через Апеннины, чтобы подвергнуть Рим третьему по счету за столетне разрушению и разграблению… Все это Лоренцо знал, как «Отче наш», и срочно изобразил на лице удрученность, готовясь услышать непременные в подобных случаях причитания.
Но по-видимому, в намерения Урбана не входило доставить Лоренцо такое удовольствие.
— Теперь мы лишены права на промахи, — лаконично подытожил он. — А история с твоими башнями — не промах, а гораздо хуже! Это скандал! Трещины на фасаде собора Святого Петра стали символом уязвимости и слабости Рима.
Утомленный своим монологом, папа умолк. Однако Лоренцо, прекрасно понимая, что Урбан еще не выговорился, продолжал безмолвствовать, время от времени поглаживая прильнувшую к его руке собачонку — пока любимчик папы полизывал ладонь Бернини, кавальере чувствовал себя вне опасности.
— Чего ты ждешь? — нетерпеливо буркнул Урбан. — Раскрой же рот наконец!
Подняв глаза, Лоренцо заметил устремленный на него испытующий взор папы.
— Когда строился главный алтарь собора Святого Петра, — помедлив для проформы, заговорил он, — кое-кто тоже высказывал опасения. Ну и что? Что было бы, прислушайся мы тогда к разглагольствованиям всяких маловеров? И что имеем сейчас? Алтарь, непоколебимый, как и сам собор.
