С тем же тщанием, с каким продумывал общие контуры здания, его композицию, Франческо перешел непосредственно к чертежу. В нем и заключалось решение проблемы фундамента… Верхние ярусы следует распределить по меньшей площади, дабы избежать нагрузки на поперечную стену притвора. Вот об этом наш гений Бернини понятия не имеет. Как же он изворачивался на заседании конгрегации! Все вокруг оказались виноваты: Мадерна, папа Урбан, даже старик Калармено, работавший над фундаментом еще во времена папы Павла, — все, кроме него! А кто же в таком случае разработал проект башни, которая оказалась в три раза выше и в шесть тяжелее допустимого, даже не задумавшись о том, какая нагрузка ляжет на фундамент? Кем себя вообразил этот величавый, надутый индюк? Властителем мира? Что он себе думает? Что боги надели ему на перст чудо-колечко, благодаря которому мрамор и камень вдруг обретают невесомость? Что стоит лишь родить в голове замысел, как он в мгновение ока сам воплотится в виде очередного шедевра, а автору останется лишь самодовольно взирать на него, не затратив ни крохи труда? Он что же, позабыл, что Бог изгнал людей из рая именно ради того, чтобы они в поте лица зарабатывали себе хлеб насущный? Какое самомнение! Какое кощунство и непростительное легкомыслие!
Тут Борромини зашелся в приступе сильнейшего кашля и вынужден был прервать работу. Изувеченные каменной пылью легкие боролись за глоток свежего воздуха, вероятно, решив лишний раз напомнить ему, кем он был в прежние времена и с чего начинал. Причем как раз сейчас, когда впереди забрезжило признание, о котором он грезил точно томимый жаждой путник в пустыне. Боже, как завидовал Франческо своему сопернику, которому все давалось так легко! Борромини прекрасно понимал, что за чувство его сейчас одолевало. Зависть! Она, она не давала ему покоя, продолжая глодать его, не давая передышки истерзанному разуму, проникая в душу, разъедая ее ядом злобы — да, да! Отдавая себе отчет в том, какова природа его чувств, Франческо ненавидел себя за это. Но — и Бог тому свидетель — разве он был не прав? Тысячу, миллион раз прав!
— Ну погоди! — прохрипел Борромини, когда дыхание его успокоилось.
Как бы то ни было, именно ему, Франческо Борромини, а не кому-нибудь еще, папа поручил уберечь собор Святого Петра от разрушения. Тем самым Иннокентий, как наместник Бога на земле, уравнял его в правах с главным архитектором собора. Глотнув еще вина, Франческо отер рот рукавом. Кто знает, может, ему еще удастся подвинуть Бернини с насиженного места? Во всяком случае, козыри на руках у него, у Франческо Борромини. Оставалось лишь, дождавшись намеченного заседания конгрегации, перечислить все огрехи Бернини и тут же предложить свои идеи, а уже на их основе разоблачить кавальере, развенчать его как шарлатана и неуча. Он, Франческо, знает, как снизить нагрузку и на фундамент, и на само здание собора. И пусть весь мир уяснит себе, что именно он, Франческо Борромини, и никто больше, знает, как сохранить башни.
Интересно, а что по этому поводу скажет княгиня? Выступит в его поддержку? И, как это всегда бывало, стоило Франческо представить себе ее лицо, губы, ее улыбку, голос и манеру говорить, как на душе становилось легко-легко. И немного грустно. Будто невидимая рука проливала чудодейственный бальзам, способный умерить страсти. Он поражался власти, которую имела над ним эта женщина, даже оставаясь в его воображении. Откуда исходило это влияние? В чем состоял его секрет? Франческо твердо усвоил: общаясь с ней, нельзя выставлять напоказ ни ненависти, ни зависти. Лишь искусству позволено доминировать в ее присутствии.
А как же любовь? Франческо запретил себе даже думать об этом. Леди Маккинни — замужняя женщина.
Борромини невольно закрыл глаза. Что за счастье просто знать княгиню… И этот дар судьбы уготован именно ему! Она была единственным человеком, кому он мог довериться, к кому испытывал привязанность. Ей одной показал он тогда свой проект колокольни. Как же давно это было! Неужели с той поры минуло более двух десятков лет? Как она тогда обрадовалась! Как мечтала воочию увидеть когда-нибудь башни! Поразительно, но во всем, что касалось архитектуры, эта женщина проявляла редкостное чутье. Какое же, должно быть, наслаждение делиться с ней новыми замыслами, прежде чем выставить их на конкурс ради исполнения данной ей недавно у фасада собора клятвы…
