Нынешняя зима стала суровым испытанием для жителей Рима; чем сильнее укорачивались дни и становились длиннее ночи, тем крепче в домах простых римлян утверждалась нужда. Прошлогодний урожай был настолько низок, что закрома опустели еще в ноябре; его святейшество в связи с опустошительными для государственной казны войнами и размахом строительства в период понтификата Урбана не видел возможности вновь поднять налоги на основные виды продовольствия, такие как мука и масло. К Рождеству каждая римская семья столкнулась с проблемой, что подать на стол. Из-за голода зимний карнавал был скромен, как никогда. По распоряжению папы Иннокентия отменили все помпезные шествия, кавалькады и тому подобные дорогостоящие зрелища, в прошлые годы составлявшие кульминацию празднеств. Было решено ограничиться лишь теми увеселительными мероприятиями, которые стоили немного или же вовсе ничего. И карнавал 1646 года начался, как обычно, с публичных казней преступников, затем, как и в прежние годы, ради забавы горожан по Корсо прогнали раздетых догола калек, стариков и евреев — зрелище, пользовавшееся у римлян куда большей любовью, чем какие-то там скачки или турниры. Однако театрализованные представления были отменены — везде, кроме одного места: палаццо Памфили, дома донны Олимпии.
Там в карнавальный вторник давали спектакль, сочиненный и поставленный самим кавальере Бернини. У зрителей глаза разбегались. Сцена, расположенная в большом зале палаццо, становилась как бы центром двух театров: настоящего, где играли лицедеи, и рисованного, расположенного тут же, включавшего и видимую через раскрытые окна празднично освещенную пьяцца Навона. Действие комедии «Фонтан Треви» было настолько запутанным, что зрители вскоре потеряли его нить, однако вовсю потешались над фантастическими эффектами, изобретенными Бернини: волны, каскадами обрушивавшиеся из фонтанов, выглядели настолько реально, что люди невольно подбирали под себя ноги, чтобы не замочить их. Над уставленной десятками повозок и будок рыночной площадью полыхали молнии, и не успели стихнуть громовые раскаты, как с небес вдруг излился огонь, к великому ужасу публики, воспламенивший площадь, но уже в следующую секунду ужас сменился восхищением, и под восторженные охи и ахи площадь преобразилась в сад с мирно плещущим в лучах солнца фонтаном.
Только одной из зрительниц было не до праздничных эффектов: Клариссе Маккинни, кузине владелицы палаццо. Княгиня безучастно взирала на разыгрывавшиеся перед ней сцены, в то время как мысли ее неотвязно вертелись вокруг одного: как мог синьор Борромини выступить за снос колокольни? Неужели она что-то упустила в своем стремлении убедить его?
Кларисса попыталась сосредоточиться на зрелище, однако не смогла. Ко всем заботам княгини добавлялась еще одна: с каждым месяцем зимы вести из ее родной Шотландии поступали все реже и реже, а в немногих дошедших письмах содержались туманные намеки, упоминались разного рода «особые обстоятельства», из чего Кларисса могла заключить, что дома ее ничего хорошего не ждет и что ей и далее следует оставаться в Риме.
Как объяснить подобное поведение мужа? В его болезнь Кларисса уже не верила. Что же могло служить причиной столь явного нежелания видеть ее? Может, он разлюбил ее? Может, у него есть другая женщина, моложе, которая в состоянии подарить ему наследника?
— Смотрю, вы даже не аплодируете, княгиня. Вам не понравилась моя комедия?
Кларисса с трудом очнулась от охвативших ее тягостных дум. Перед ней возник Бернини, лицо кавальере сияло.
— Простите, что вы сказали?
Тут княгине пришла на выручку донна Олимпия.
— Ваша комедия чудесна! — похвалила она, поднимаясь со своего места в первом ряду. — Вот не знала, что вы еще и комедиограф.
— В редкие свободные минуты, да и то исключительно разнообразия ради, — ответил явно польщенный Бернини. — До сей поры никто, кроме моей жены, не знал об этом, я никогда не предлагал свои комедии на суд публики, да и не стал бы, если бы княгиня не сообщила мне, что у вас возникли затруднения.
— Какое счастье, что вы не цепляетесь слепо за свои принципы, — констатировала Олимпия, беря кавальере под руку. — Мне кажется, ужин уже подан. Не будете ли вы так любезны проводить меня к столу?
Ужин на самом деле был подан. Длинный стол в столовой ломился от обилия блюд на серебре. Телячьи котлеты, куриные, тушеные окунь и семга, жареные вальдшнепы и перепела, чирки и павлины, карбонад, запеченные в тесте мозги, говяжий язык, ко всему этому еще и горы овощей и салаты замысловатых рецептов. Камильо Памфили, пару недель назад ставший самым молодым кардиналом коллегии на том основании, что, будучи бесплодным, может быть причислен к Божьим избранникам и, следовательно, готов целиком посвятить себя жизни духовной, восседал во главе стола в новеньком, с иголочки пурпуре в обществе своей матери и Клариссы. Камильо Памфили представлял здесь папу Иннокентия и с неумеренной прожорливостью поглощал выставленные на стол яства, будто и ему в эту зиму вместе с беднотой пришлось страдать от недоедания.
