— Может, и к лучшему, когда вдруг смолкают овации. Поневоле смотрншь на вещи иначе, задумываешься над тем, что очень многое из того, к чему стремишься, вовсе не стоит твоих усилий. В результате осознаёшь, что стремиться нужно лишь к очень немногим вещам.
— К ним относится и колокольня, — ответила Кларисса. — Я просто попыталась спасти ее от уничтожения. Но мне не суждено было помочь — я проиграла.
Лоренцо задумчиво покачал головой:
— Нет, княгиня. Такие женщины, как вы, не проигрывают никогда. Бог, при условии, что Он действительно существует, — это художник, и, поверьте, создавая вас, руководствовался особым замыслом. Все, что бы вы ни предприняли, — часть успеха. Нет-нет, и не спорьте, — произнес Бернини, видя, что Кларисса собралась возразить. — Даже если временами вы и сами не сознаете, каков будет итог.
Бернини раскрыл дверцу стенного шкафчика и извлек оттуда что-то.
— Это я хочу подарить вам, — сказал он, вручая ей шкатулку. — В благодарность за то, что вы есть.
Подняв крышку ларца, Кларисса закусила губу.
— Я не могу этого принять! — запротестовала она.
На черном бархате сверкал смарагд размером с грецкий орех — тот самый перстень, который она вручила Бернини много лет назад от имени короля Англии.
— Примите, прошу вас, достаньте мне радость. Я еще тогда сказал, что украшение это куда больше вам к лицу. Оно будто создано для вас, у него цвет ваших глаз.
— Я ценю ваше великодушие, кавальере, но — нет, не могу. — Закрыв крышку шкатулки, она поставила ее на стол. — Поймите, это не совсем уместно по отношению к нам обоим: вы женатый мужчина, я замужняя женщина.
Княгиня отвернулась, чтобы не видеть его взгляда. И тут она невольно вздрогнула. В мраморном изображении святой Терезы, вытянувшейся на ложе из облаков, проступали ее черты.
— Узнали себя?
Кларисса почувствовала, как руки ее охватывает дрожь. Сходство было поразительным, причем не только внешних черт, но и тех недоступных взору черт, в то же время определяющих уникальность как человека, так и произведения искусства: нечто незримое по ту сторону зримых линий и форм. То была тайна, лик ее души, запечатлевшиеся в лице из полированного мрамора, ее собственная, ничем не прикрытая Истина.
«Стрела пронзила сердце мое… — шептали ее губы, казалось, давно позабытые слова. — Неисчерпаема была сладость боли той, и любовь захватила меня без остатка…»
Изумленная и испуганная Кларисса смотрела, на свое скульптурное подобие. Что в сравнении с ним этот смарагд? Ни одно сокровище мира не могло даже отдаленно уподобиться такому чуду. Воссоздав ее по-новому, Бернини раскрыл ее, обнажил душу, осветил самые ее потаенные закоулки. Он узнал, изучил ее, как ни один человек на этом свете, иначе как бы он смог проникнуть в такие глубины?
— Я люблю вас, — произнес Лоренцо, крепко сжав ее руку. — Люблю вас, как не любил до сих пор ни одну женщину. Я не хотел себе в этом признаваться, даже уповал на то, что все преходяще, но стоило вам переступить порог мастерской, как я понял — все бессмысленно.
Будто обнаженная стояла Кларисса перед ним. Она ведь хотела уйти — почему, почему же не уходила? Хотела заставить его замолчать, а вместо этого продолжала стоять, дрожа всем телом, и, объятая страхом, слушала его. Она была настолько растеряна, настолько поражена, что едва улавливала слова, и вместе с тем понимала каждый нюанс его речи, когда он раскрывал перед ней душу. Лоренцо говорил нескончаемо долго, и в его словах не было желания подавить, растоптать, унизить ее; в голосе звучали теплота, нежность и страсть, но и безропотное смирение и великая скорбь. Кларисса протянула руки, и Лоренцо взял их в свои и крепко сжал. Словно в сне, он пал пред пей на колени.
— Да, княгиня, я люблю вас, люблю всем сердцем, всей душой. И даже если вы меня возненавидите за это, даже если убьете, никогда, никогда не перестану вас любить.
Он привлек ее к себе и поцеловал. Кларисса готова была кричать, сопротивляться, оттолкнуть его… но вдруг увидела глаза Лоренцо, а в них — слезы. И в ней заговорило то же самое чувство, когда-то гнавшее ее на улицы Рима: томление, неизъяснимая и неотступная жажда, не испытанная до сих пор настоятельная потребность абстрактного действия, непокой, которому она не могла найти объяснения, томительная неопределенность. Кларисса поняла — здесь, в этой мастерской, ей и суждено отыскать ответ на то, чем были вызваны чувства, любая попытка противостоять которым оставалась тщетной. И, из последних сил пытаясь прокричать «Нет! Нет! Нет!», Кларисса раскрывала объятия, прижималась к нему, губы обоих сливались в поцелуе, бесконечном и ненасытном.
— Где ты? — шептал он.
— Я здесь, здесь, здесь…
Очнувшись, оба слышали, будто в стенах мастерской испепелявшая их страсть отдается эхом, уподобившимся гласу Божьему, которым Он взывал к детям своим в райских кущах. И, взглянув на себя глазами первых людей на земле, они узрели себя нагими.
