— Долгих тебе лет, Иоанн Васильевич. Благодарствуем за милость…
И один, понизив голос, добавил:
— Поиздержались мы в трудах праведных…
— Жалую вас содержанием вашим за пять лет обоих, — милостиво сообщил царь, и слуги тут же донесли героям по кисету из ларцов.
— Поднимем чаши наши за здоровье славных слуг моих, искусством каменным великих! — снова провозгласил тост государь.
Дав гостям перекусить еще немного, Иоанн снова привлек их внимание:
— С нами, верные слуги мои, пирует князь Сакульский, что безмерным старанием своим откупил служивых людей две с половиной сотни, а иных тоже немало. Тебя, боярин, от всего сердца желаю угостить со своего стола и из рук своих. Есть ли у тебя ко мне просьбы какие, жалобы?
— Да, государь, — приподнялся Андрей. — Поесть бы хотелось по-человечески.
— Верно ли ты говоришь? Ты сидишь здесь и на еду жалуешься? — в наступившей тишине нехорошо переспросил царь.
— Я, Иоанн Васильевич, последние полгода, окромя солонины да кулеша походного, ничего во рту не держал, — признался Зверев. — Соскучился по столь славному угощению. Ничего больше в мысли не лезет.
Царь, откинувшись на спинку трона, жизнерадостно захохотал и даже в ладоши прихлопнул:
— Забыл я вовсе про твои печали, уж прости. Эй, слуги! С моего стола угощение лично князю Андрею Васильевичу поставьте! Вина особого, рыбицы кусок отборный отрежьте. И не отвлекайте ни на что более!!! Тебе же от меня, княже, дарственная на владение угодьями, о коих я до отбытия твоего сказывал. И еще одна милость, нисходя к стараниям твоим. Ведомо мне, имение отца твоего возле Великих Лук находится. Дабы отдохнуть ты мог спокойно и с родителями побыть, решил я поход на Крым, что ты происками своими готовил и коим ты командовать предрешен, так поход сей решил я от Великих Лук начинать. Оттуда на юг пойдем под твоею умелой рукой. Иван Михайлович, — ткнул пальцем в дьяка Висковатого царь. — Ныне указ готовь, местом сбора ратей для похода крымского Великие Луки назначаю. В январе надлежит там всем силам русским быть, с припасом огненным и едою на три месяца пути. С моим приездом на басурман безбожных выступить без промедления!
— От Великих Лук выступать неудобно, государь, — покачал головой Зверев. — Далеко. Лучше от Тулы.
— Нет, Андрей Васильевич, — покачал головой Иоанн. — Тебе надобно хорошо отдохнуть перед походом.
— Но там нет удобных путей к Крыму!
— Мы пройдем через Велиж и Смоленск, и далее по Днепру. Этот путь выведет нас прямо к Перекопу.
— Тогда проще сразу собраться возле Смоленска…
Слуги, принесшие опричные куски, вино и грамоту с дарственной на землю, заслоняли царя от Андрея, и тому приходилось наклоняться, качаться из стороны в сторону.
— Нет, князь, ты поведешь армию с самого первого дня, — твердо отрезал Иоанн. — Посему соберемся возле Великих Лук. Такова моя воля!
Против этого возразить было нечего. Осталось лишь склонить голову:
— Как скажешь, государь…
Про себя же князь Андрей Васильевич Сакульский едва ль не крикнул: «Самодур!!!»
Самодур не самодур, а царская воля подлежала безусловному исполнению… Хотя проявлять к сему особую спешку Зверев был нисколько не обязан. Он и не спешил, демонстративно посещая службы в самых известных московских храмах, чем заодно в немалой степени порадовал Полину. Заглянул он и к дьяку Кошкину на братчину. Тот, хоть и попенял за леность, но три дня отгулял вместе с побратимом с полным для обоих удовольствием. Несколько раз Андрей с женой прохаживался по торгу, держась ближе к кремлевским стенам, катал дочерей на качелях, летающих над самым рвом. Заказал новые пищали взамен оставленных у фряга, причем по собственноручно нарисованному образцу. А в середине сентября нагло явился в Разрядный приказ за набежавшими за три года служивыми деньгами и отмеренной царем наградой за прилежание. И получил все до копеечки.
Только в конце сентября князь Сакульский все же соизволил снизойти до государевой прихоти и стал собираться в дорогу. Перво-наперво он созвал во дворе всех оставшихся при княжьем хозяйстве выкупленных рабов и прямо спросил:
— Неволить я никого не стану, православные, то вы и сами уже понять должны. Гнать на улицу тоже не собираюсь. Но коли остаться собираетесь, то надобно вам выбор свой делать. Кто желает басурманам поганым за обиды свои отомстить полной мерой — тех готов я тут же в холопы свои взять, коли за землю русскую животом своим пожертвовать готовы. Кто к земле тянется — того с собой намерен взять и на отрез хороший посадить, поместье у меня не маленькое. Кто к хлопотам на подворье привык, тем тоже, мыслю, дело найдется. Решайте, ибо мне снова пора в дорогу, и кто никуда не прислонится, тому придется свободу свою испить полной мерой.
— Я пойду поганых бить! — тут же вскинул руку один из парней.
— И я! И я! Я тоже драться пойду! — наперебой закричали бывшие пленники. — И меня в ратные записывай, княже!
