Ловчий не уйдёт без добычи!
И жестокость вспыхнула в детях! – смутные детские силуэты с растянутыми в подлых улыбках лицами.
И друзья мои стали обидчиками! – уличная драка, где беловолосому мальчику приходится явно очень не просто.
Так я не сдержал обещанье,
Трюками врагов развлекая,
Так впервые ощутил
Призвание своё!
От силы, пророкотавшей в голосе, казалось, затряслись поджилки, но миг – и прилив мелодии вновь отступил, рождая новое затишье перед бурей.
Того, кто услыхал всесильный зо-о-ов… – вокруг Фобоса начала скапливаться тень.
Уже ничто не сможет удержа-а-ать, – лицо мальчика на экране приобрело жёсткое выражение, а пальцы на его руках сжались в кулаки.
Юнец безусый день и ночь гото-о-о-ов…
Под окнами учителя стоя-а-ать, – чёрная башня, у подножия которой в отсветах грозы стоит ребёнок, не обращая никакого внимания на струи дождя, давно промочившие его одежду до нитки.
Чтоб с тайны естества сорвать покров,
Чтоб нити бытия с богами прясть,
То к магии безумная любовь,
Пред ней не устоять… – слова сопровождали образы потоков энергии и пульсирующих звёзд, буквально гипнотизируя зрителей.
Я не стал ни белым, ни чёрным,
Я мечтал лишь ведать Искусство,
Был бы кабинетным учёным,
Мастерство как камень шлифуя,
Но Конклаву тёмная сила
Страх перед мальчишкой внушила, – к изумлению стражниц и родной сестры принца, на экране вспыхнул образ Кандракара.
Дали новичку испытание,
Что едва его не убило,
Но он выжил и принял вызов тёмной госпожи.
Картина ночного королевского дворца Меридиана сменяется несколькими образами каких-то придворных с кинжалами и, наконец, юного Фобоса, замершего в грязном камзоле на краю леса, мрачно глядя на далёкий дворец. И тут мелодия рванула вверх, и экран погас, приковывая внимание к певцу, в чьих руках начал мягко сиять скипетр.
Так вступил со смертью в игру я! – Фобос с хищной грацией направился к монашке.
Партию на равных веду я! – поворот и огибание её по кругу.
Где враги любовников ближе, – нежное, невесомое касание пальцами щеки под капюшоном и наклон ближе…
А удар нежней поцелуя, – …чтобы прошептать слова почти в самое ухо.
Кто из нас добыча, кто жертва? – опять хищное кружение вокруг девушки.
Кто охотник, кто победитель?
Оба мы мечтаем о встрече:
Она – чтоб выйти в мир,
А я – убить её-о-о-о-! – голос остановившегося мага задрожал на высокой ноте, а монахиня будто скинула с себя оцепенение:
Отчего же, волшебник, в минувшей войне, – грозный укоризненный голос был именно её – Вилл, но сейчас стражница не говорила, она пела!
Ты усердно сражался на её стороне?
На её стороне-е-е… – эхом откликнулся явно повеселевший певец.
Опасения магов оправдались вполне!
Оправдались вполне…
– Да! Я вёл себя смирно, её долгожданный обед, – кружение вокруг Вилл возобновилось.
Да! Я ел с её рук и облёк себя в чёрный цвет!
Но внезапно, в решительный час роковой войны,
Я её же оружьем нанёс ей удар со спины!
И тепе-е-ерь я предатель
Для обеих сторон, – колдун отошёл от «жертвы», вновь замерев в центре сцены.
Равно зло и добро
Ждут моих похорон.
Я презренный изменник,
Ренегат всех времён,
Я в глазах всего мира
Навсегда заклеймён.
Медленно утихавший весь куплет голос совсем смолк, а спустя несколько секунд песня возобновилась уже дуэтом:
Я в глазах всего мира…
Несправедливо…
Заклеймён.
Тьма на сцене сгустилась такая, что стало видно только робко горящее навершие посоха перед лицом тирана, а голос его упал до шёпота, который, однако, был прекрасно слышен любому человеку на улице, как бы далеко от сцены тот ни стоял:
До сих пор во снах моих тёмных
Мать меня зовёт из могилы,
И я знаю, магии сила…
