Сава слегка опешил, но понял, что друг не шутит, и с сомнением пожал плечами:
– Ольгу-то? Да ты ж её никогда и не видал!
– И что с того? Она уродина, что ли?
Сава так и подскочил:
– Как это уродина?! Все говорят, что красивая!
– Так отдай.
– Но… Ты же – рыцарь. А я из простых.
Эрих рассмеялся, обнимая Саву за плечи:
– Я видел тебя в бою. Ты – великий воин, значит, тоже рыцарь. И ты – мой друг. Что же, я дружить с тобой могу, а на твоей дочери не могу жениться? Скажи уж, что не хочешь отдавать за немца!
Сава ответил смехом на смех товарища:
– Что же я, дружить с немцем могу, а дочь за него выдать не могу? Ты – православный, а остальное уж не важно. Погоди – вернёмся, и засылай сватов. Дал бы только Бог князю нашему на свадьбе быть!
– Дай Бог! – подхватил Эрих.
– Слушай! – спросил вдруг Сава. – А ты никогда не рассказывал, как православным стал-то… Это после того, как князь Александр отца твоего спас?
– Позже, – качнул головой Эрих. – Не так это было просто. Но сомневаться в католической церкви я стал ещё раньше. А главное – в непогрешимости его святейшества. Ну что, друже? Ночь не кончилась, а нас уж разбудили. Давай теперь наоборот: я немного посплю, а ты покараулишь.
– Согласен.
И Сава добавил ещё дров в крохотный очажок.
Утром, наступившим вслед за той самой ночью, которую Сава и Эрих проводили в своём шатре, князь Александр и его дружина подъехали к маленькой деревянной церковке. Александр увидел её с холма и понял, что она, скорее всего, разорена. Однако ему захотелось войти в неё, и он махнул рукой дружинникам, велев спускаться с холма следом за ним.
Оказавшись у порога церкви, все путники перекрестились, но вошёл, низко пригнувшись, только князь. Чудом уцелевшая среди разорённого и покинутого села церквушка была мала и пуста. Образа в иконостасе потемнели.
Подойдя ближе, Александр стал прикладываться к обездоленным иконам, шепча молитву. Потом медленно опустился прямо на пол, обхватив руками голову. У него вырвался то ли вздох, то ли стон:
– Господи! Что ж это такое?! Храмы Твои не должны быть пусты и разорены… Доколе ж всё это длиться будет, а мы терпеть? Доколе, Господи?!
Он поднял голову, в глазах стояли слёзы. И вдруг князь увидел: только что тёмный, едва различимый на доске образ Богородицы просветлел. Словно совсем недавно написанный, он сиял свежими яркими красками. Огромные глаза Божией Матери были полны слезами, как и его глаза, но отчего-то не скорбью, а надеждой исполнено прекрасное иконное лицо.
Александр вдруг услышал звучащий ниоткуда, негромкий женский голос:
– Храм не пуст, раз ты в него вошёл! И Русь не опустеет, покуда есть кому за неё молиться и кому за неё сражаться… Ты просил заступиться за неё перед Господом. Но Он и так её не оставит. Русь – Мой дом, Моя обитель. Какой же добрый сын отдаст на вечное поругание дом своей матери? Не плачь, князь – не напрасна твоя молитва и твоя жертва! Как не напрасен пепел городов русских и гибель воина Евпатия… Любовь не бывает напрасной, Александр!
Потрясённый князь, понимая, Кто говорил с ним, рванулся, чтобы подняться, но замертво рухнул на пол.
Сквозь окружившую его темноту раздавались голоса дружинников:
– Князь, а князь!
– Други, сюда! Что с князем-то!
– Княже, ты что?! Очнись!
Он пришёл в себя и увидел, что сидит, прислонившись к стене церковки, укрытый плащом. Дружинники сгрудились вокруг него, испуганно заглядывая ему в лицо.
– Княже! Ты как?
– Всё хорошо… Что-то со мной поделалось. Лик Богородицин, видали, как светится?
Все смущённо переглядывались:
– Ничего там не светится, княже! Темно всё…
Он закрыл глаза. Прошептал:
– Не напрасен пепел городов русских и гибель воина Евпатия… Любовь не бывает напрасной! Не бывает…
Этот день выдался хоть и осенний, но не ветреный и ясный. Светило солнце.
Когда же путники подъехали к небольшому селу, тоже разорённому, но живому, окутанному стелющимися над кровлями дымами, опустился такой же ясный, погожий вечер.
Князь, постучав в ближайшую дверь, вошёл и увидал, как солнечный свет льётся в небольшое окошко, насквозь пронизывая косыми вечерними лучами просторную горницу.
Александр прищурил глаза от яркого света. Он увидел, что горница почти пуста: лежанка, покрытая шерстяным одеялом, несколько лавок, в углу ветхий сундук. А посреди горницы, подвешенная к поперечной балке, качалась добротная люлька с обрамляющими её белоснежными занавесочками. Перед люлькой на лавке сидела женщина. На ней был чистый сарафан, голова повязана платком в горошек. Мерно качая люльку, женщина пела, негромко и монотонно, как всегда поют на Руси, укачивая младенцев:
