– Да потому, что ханам куда выгоднее получать дань. Они уже богаты, уже насытились. Чтобы поднять всю их массу, вашего золота теперь уже мало! Они будут совершать набеги, разрушать города, грабить и убивать. Но Русь очень велика. А станет ещё больше. И русские будут восстанавливать свои города, снова возводить храмы, сажать хлеб. Вы ничего этого не умеете!
Манасия скривился, как от боли, и выдохнул:
– Тридцать лет назад новгородцы на площади сожгли заживо моего отца и его товарищей. Они были волхвами и учили русских молиться своим старым богам. Пока у них не было вашего распятого Бога, ими можно было управлять! За это я особенно ненавижу русских!
– Правильно! – воскликнул Эрих. – Вы ненавидите любое созидание. А что сожгли – тоже правильно. Не надо навязывать людям веру, они и сами поймут, какая вера им нужна. Так чем же ты отравил князя? А, Манасия?
Хазарин вновь довольно заулыбался. При этом он искоса бросил взгляд на инкрустированный столик, стоявший с краю шатра. Кроме кувшина, тарелки с какими-то фруктами и красивого серебряного кубка, там стояли маленькие песочные часы.
Манасия странным суетливым движением потёр руки:
– Ты не знаешь, что это за яд, латинянин.
– Не знаю. Но хочу знать.
Волхв вдруг зло ощерился:
– Не поможет! Против него нет противоядия.
– Это правда?
Эрих провёл рукавом по лбу – кажется, он сильно вспотел.
– Это правда, германец! – воскликнул хазарин. – Нет противоядия, и твоего друга можно считать уже мёртвым. Само собой, я не сам влил ему отраву – это бы заметили. Но за деньги можно уговорить кого угодно. Хоть ханских слуг. Я могу тебе даже сказать, кто именно это сделал.
– И кто?
– Хочешь донести хану? – Хазарин привстал с места. – Не успеешь! От того яда, которым я смазал твою чашку, перед тем как налить туда кумыс, противоядия тоже нет! Ты думал, если я тоже пью, то питьё безопасно…
Эрих спокойно смотрел в пылающие злобой глаза хазарина.
– Я прав: самонадеянность рушит ваши планы. Питьё безопасно, Манасия. Чашки тоже: я подменил их, пока ты снимал со стены флягу с кумысом.
– Что?! – взвился с места волхв.
– А ты считал, что хитрее всех? Я нарочно пришёл к тебе – знал, что ты попытаешься отравить и меня и, думая, что отравил, выдашь себя. Я видел, как ты глянул на песочные часы, и притворился, будто мне худо. А чашки с собой захватил – у татар они, слава Богу, почти все одинаковые. Вот твои чашки!
Немец извлёк из-под подушек, на которых сидел, две вложенные одна в другую небольшие посудинки.
Манасия позеленел от злобы.
– А хочешь, – еаклонился вперёд немец, – нальём кумыс в эти чашечки и посмотрим, кому достанется отравленная? А? Раньше я ведь был католиком и видел испытание наподобие этого. У католиков это называется ордалия, или Божий суд. Ну? Выбирай чашку!
Хазарин вскочил, но быстро встал и Эрих, отрезая ему путь к выходу из шатра.
– Ты всё равно ничего не докажешь! – завизжал Манасия. – Ни хану, никому! Ты даже не докажешь, что я хотел убить тебя: ты сам мог намазать чашку ядом!
Теперь искривилось лицо Эриха. Но он быстро справился с собой:
– Докажу? Да кто тебе сказал, что я буду кому-то что-то доказывать?
– Подожди! – возопил волхв. – Знаешь, сколько у меня золота? Я…
Договорить он не успел. Кинжал Эриха пронзил его почти насквозь.
– Прости, Александр! – тихо проговорил фон Раут. – Больше я уже ничего не могу сделать!
Эрих стремительно шагал по лагерю, не замечая проходивших мимо татар, некоторые здоровались с ним – его успели здесь запомнить.
Немец подошёл к сидящему возле их небольшого шатра Саве и хлопнул того по плечу:
– Уезжаем! Быстрее!
– Он? – уже вскочив в седло, спросил воин.
– Он. Но противоядия от этого яда нет. Он убил князя.
У Савы вырвался короткий стон:
– Аспид ночной! Будь он проклят! И ты оставил эту тварь в живых?!
– Что?! – Эрих тоже уже в седле и, обернувшись, с гневом глянул в лицо другу. – От кого другого я не стерпел бы этого… Едем!
Ветер клочьями гонял по степи позёмку. Два всадника стремительно удалялись от Орды, окунаясь в закат и растворяясь в нём.
На разъезженной дороге свежевыпавший снег перемешался с комьями грязи. И снег продолжал идти. Он сыпал и сыпал, будто пытался перекрасить, выбелить унылую скудость поздней осени. Но чёрная грязь вновь проступала сквозь белизну.
Трое всадников мчались по направлению к Городцу. У одного из них, громадного и могучего, ехавшего первым, в руке был факел. Рыжие космы пламени метались по ветру, и пятна неровного света то рассыпались по дороге, то улетали к низкому своду набухших влагой туч.
Последним скакал воин, как и его могучий товарищ, облачённый в кольчугу и шлем. На том и на другом были и плащи, но ветер отбросил за спину воинов, и, промокнув, они прилипли к кольчугам.
Между двумя воинами мчалась на гнедом, сильном скакуне женщина. Мокрый платок, надетый поверх тоже успевшей промокнуть кики[42], обрамлял тонкое, бледное лицо со стиснутыми, словно от боли, губами.
Замыкающий маленький отряд воин окликнул того, что скакал впереди:
