Одна из лошадей в загоне заржала, нервно топчась на месте, вероятно, чуя чужаков.
Сава потянул Эриха за руку:
– Пошли-ка! Вишь, они насторожились – значит, ничего больше мы не услышим, а приметить нас они могут!
Друзья бесшумно пошли прочь от лошадиного загона.
– Ты так и не сказал мне, кто этот, которого соглядатай твой Мансуром называл… – прошептал Сава, убедившись, что их уже не могут ни увидеть, ни услыхать.
Эрих вновь усмехнулся:
– Сейчас он – Мансур и, надо думать, на службе у кого-то из мулюков. А при папских послах носил европейское имя и выдавал себя за итальянца. И греком был, и, Бог ведает, кем ещё. На самом же деле его зовут Манасия.
– Хазарин? – вскинулся Сава. – Иудей?
– Ну да, – ответил Эрих. – Лазутчик. Служит то тем, то этим, доносит всем и на всех и более всего норовит меж всеми раздор посеять. Вот и здесь он не случайно, и то, что Карим-мурза после разговора со мной к нему помчался, тоже неспроста… Он доносит только за деньги, а Манасия за просто так платить не стал бы… Идём, идём. К мурзе в шатёр вернёмся, покуда он не смекнул, что мы следили за ним.
Пока они добирались до шатра, в котором нашли приют, и в татарском стане стемнело – наступила ночь. Караульные шагали между кострами, изредка окликая друг друга.
Казалось, что вокруг всё спокойно.
По пустынной дороге, распластавшейся среди безводной степи, медленно тащился верховой отряд.
Степь была серой от пыли и бурой от давно примятых ветрами стеблей высохшей травы. Почти всё лето не шли дожди. А источники и колодцы здесь встречались так редко, что от одного до другого можно было ехать верхом пять-шесть дней. Тем не менее в отдельных местах изредка выделялись тёмными буграми одиноко стоящие юрты кочевников. Да ещё норы сусликов чернели среди травы. И если закрыться ладонью от солнца, пламенеющего в выцветшем, почти белом от жары небе, то пристальный взгляд мог различить в раскалённой белизне тёмные чёрточки. Это неподвижно парили коршуны, высматривая добычу иссушенной земле.
Во главе конного отряда ехал князь Ярослав Всеволодович. Порой рукавом кафтана он отирал с лица пот и оглядывался. За ним вереницей ехали воины, окружая нескольких бояр.
Это было русское посольство в Каракорум. Из года в год в обширный и богатый город, некогда основанный Чингисханом, съезжались государи из разных ханств и княжеств, чтобы, привезя к стопам хана богатые дары и засвидетельствовав ему свою покорность, продлить своё право на управление уделом.
Ехать приходилось далеко и долго, тяжкий путь выдерживали не все.
– Что ты, боярин Роман? Ты ж меня моложе. Держись – скоро уж доедем.
Князь Ярослав, увидав, как один из его бояр зашатался в седле, готовый упасть, подскакал к нему и вовремя поддержал. Но глаза боярина были мутны, он с трудом сохранял равновесие.
– Боюсь, княже, я не доеду! Где этот их Каракорум? Может, и нет его вовсе?
– Ничего, ничего! – старался подбодрить товарища Ярослав Всеволодович. – Немного осталось… Туда, на избрание великого хана, толпы народа съехались, боярин Роман. С такой тьмой и нам не грех слиться. Говорят, тысячи с четыре послов будет.
– А каков он хоть окажется, тот хан? – бескровными губами прошептал боярин. – Ну, как похуже Батыя?
Ярослав пытался усмехнуться, однако и у него пересохли губы:
– Я слыхал, там не хан сейчас всему голова. Ханша, вдова Угедея[32], распоряжается. Говорят, если её милость заслужить, то и всё остальное само в руки придёт. Терпи, Роман Данилович, терпи!
Но боярин медленно оседал в седле, его глаза всё больше закатывались. Наконец он свесился набок и свалился бы на землю, не подхвати его князь. Ярослав, соскочив с седла, заглянул в потемневшее лицо боярина. Тот был мёртв.
Опустив тело на землю, князь наклонился, закрыл глаза товарища, выпрямившись, осенил себя крестом.
– Что делать-то станем, княже? – не в силах скрыть растерянность, спросил старший из его дружины, крепкий, загорелый до черноты воин Матвей. – До конца пути нам ещё три дня – не довезём ведь! Жара стоит. Что же – здесь схороним?
– Придётся здесь. – Голос Ярослава сделался хриплым. – Выхода нет. Земля твёрдая, а воды у нас совсем мало – полить нечем. Копьями будем комья разбивать. А из двух древков крест сделаем.
Похороны умершего задержали путников до наступления вечера, а вечером совершилось долгожданное чудо – прошёл дождь. Пополнив запасы воды, освежившись и проспав несколько часов, русские двинулись дальше.
На четвёртый день поутру перед ними, среди колеблющейся в жарком воздухе дымки, показались заросли кустов, а затем блеснула широкая полоса воды. Это блестела, изгибаясь дугой, оживляя влагой мёртвую степь, длинная и полноводная река Орхон. На берегах её два десятка лет назад свирепый завоеватель Чингисхан основал свою столицу – Каракорум.
