Ещё несколько дней они провели в ожидании весточки из Антиохии. И вот, наконец, слуга принёс Жюльену почтового голубя. В мешочке, привязанном к лапке птицы, находилось короткое сообщение, в котором говорилось о том, что князь с небольшой дружиной отправился в неизвестном пока направлении.
— Неизвестном? — усмехнулся Жюльен. — Как бы не так! Собирайся, Расул, поедешь в Алеппо.
— Может, всё же подождать подтверждения? — предложил Рубен.
— Езжай, не будем терять времени.
Рубен уехал, а спустя несколько часов после его отъезда прибыл гонец от патриарха Эмери. Известие полностью подтвердило догадку Жюльена относительно маршрута, выбранного Ренольдом.
Спустя ровно год после отъезда Бертрана, когда хмурым ноябрьским утром небольшая дружина из ста двадцати конников и пятисот пехотинцев, возглавляемых князем, без особого шума и без какой-либо помпы выехала из ворот Антиохии, он вдруг понял, что имел в виду граф, или это лишь показалось Ренольду. Как бы там ни было, князь окликнул бывшего оруженосца и вдруг спросил:
— А ты хотел бы оказаться в Шатийоне? Или в Жьене?
— Не знаю, государь, — пожал плечами Ангерран. Он, привыкший за многие проведённые рядом годы чувствовать настроения молочного брата, насторожился, ощутив в его словах нечто совершенно непривычное. И желая поскорее прогнать неприятные предчувствия, внезапно нахлынувшие на него, улыбнулся: — Если только с вами вместе, ваше сиятельство.
— Мне сегодня снилась Луара, и наша река, и замок, что заложил я брату, — сказал князь. — И отец. Он никогда не снился мне за все эти годы. И ещё лебеди, много-много лебедей. Я был
Он умолк. Не дожидаясь ответа и не произнося больше ни слова, князь пришпорил коня и, не оглядываясь, поскакал вперёд. Никто, включая Ангеррана, не осмелился последовать за сеньором, только один Железный Лука побежал за его конём...
Началось предприятие успешно, если не считать некоторых частностей. Например, Пьер и вслед за ним один за другим, ещё трое или четверо солдат, почувствовавших, что не в силах идти дальше, повернули обратно. Хорошо, что не успели уйти далеко, а то этих бедолаг можно было бы считать покойниками: передвигаться в одиночестве по враждебным территориям — вернее способа угодить на тот свет и не придумаешь.
Отпустили их без возражений, особенно Пьера — больные в деле не нужны никому.
Откровенно говоря, князь вообще не хотел брать в набег своего старого грума. Почти одиннадцать лет, проведённые в Алеппо, не пошли ему на пользу. Старику (а именно таковым теперь казался ровесник князя) не повезло, хозяин, на которого он работал (уже второй или третий), заподозрил христианина в умышленной порче лошадей и велел забить насмерть. Пьера спасло лишь чудо. Какой-то человек, заезжий купец-христианин, пожалел его и полумёртвого уже выкупил у хозяина, вернее обменял на пару сапог.
Новый хозяин не слишком-то обременял слугу, так как вообще много путешествовал по торговым делам и в Алеппо приезжал лишь изредка. Покалеченному конюху жилось в общем-то неплохо, однако, когда объявили, что атабек даёт волю всем пленникам-христианам, Пьер попросил хозяина отпустить и его. Тот не возражал, сказав, что и без того хотел предложить рабу свободу, и намекнув, что он больше проедает, чем приносит пользы. Во всяком случае, так выглядела история в изложении самого Пьера. Он, как уже говорилось, сильно изменился, сделался плаксивым, а с лица его не сходило жалостное выражение.
Оказавшись при дворе князя, бывший грум не скрывал своей радости и не забывал благословлять господина за то, что тот не прогнал его. Пьер получил настоящую синекуру. Князь взял его во дворец, слуг там хватало, и бывшему груму не приходилось особенно надрываться. Он по большей части спал и ел, что, несомненно, раздражало прочую челядь, однако, зная о благосклонном отношении господина к лентяю, того не трогали, хотя и сильно недолюбливали. Впрочем, как всегда, находились и такие (в основном, конечно, набожные женщины), кто почитал Пьера как мученика. Ведь он как-никак претерпел от рук неверных.
Узнав о готовившейся экспедиции, Пьер сам напросился в неё, что никого не удивляло — хотелось ему быть при господине. Тот возражать не стал, предупредив, однако: «Отстанешь, ждать не будем». Грум просто не рассчитал своих сил.
Впрочем, о невезучих товарищах очень скоро все забыли, не до них было.
Бог привёл удачно пограбить несколько небольших селений и становищ. Никому не удавалось убежать, так стремительно нападала на ничего не подозревавших кочевников дружина князя Антиохии.
Рубили и резали без жалости всех, от стариков до младенцев: таковы уж законы раззья, безжалостная это штука, pillage. Тех, кому посчастливилось избежать смертоносных клинков свирепых франков, вскочив в сёдла быстроногих лошадок, до гоняли стрелы арбалетов. Разбойникам не нужны были свидетели, способные рассказать об их численности и направлении движения.
