Спрашивал всё больше митрополит. Ну оно и понятно: человек у власти, с головой в интриги погружен. Такому всё через одну призму видится. А ведь тут не просто на церковное землевладение, тут на саму власть покушаются, ибо богатая церковь - независимая церковь. Только и не дурак, понимает, что в жизни всё может быть. Помнит, чем кончилось неприятие государевой воли Исидором, и даром что тот русским митрополитом, как константинопольским патриархом, так и римским папой признан был. А тут ведь не кому-то, а ему самому будущую опалу рисуют. Так что приходилось Андрею крутиться и вертеться, как уж на сковородке, объясняя этим двум такое простое для людей, начитавшихся и насмотревшихся фантастики, понятие о том, что в мире возможны множество будущих и все они в той или иной мере реальны. И остаётся только ждать, какое из них сложиться. А до тех пор они все происходят. И сам господь, сотворив человека по своему образу и подобию, и даровав ему свободу воли, устроил так, что именно от его решений и складывается та вероятность, что и становиться настоящим. Вот только слаб человек, и не всегда способен устоять перед грехом и соблазном. Оттого отец наш небесный следит за своими чадами, но вмешивается лишь в самом крайнем случае, когда видит, что ребёнок его, то есть человечество, по незнанию своему готово шагнуть в пропасть бед и ненастий. Как истинный родитель, что всегда схватит малыша, когда тот тянется к чему-то опасному, ещё не понимая этого по причине малого опыта жизни.
Ну а почему бог выбрал его, то тут у княжича нет ответа, ибо логику всевышнего не дано понять обычному человеку.
Через пару часов, когда у Андрея уже в буквальном смысле начал заплетаться язык, митрополит вдруг прекратил свои бесчисленные расспросы и устало опустился на лавку. Глядя на него, княжич вспомнил литературное сравнение с мячом из которого спустили воздух. Митрополит в этот момент был как раз и похож на этот мяч: вот он стоял, распираемый внутренней энергией и вдруг сдулся и превратился в простого, немолодого уже человека, сломленного обрушившимися на него известиями. И Андрей его где-то понимал. Вот ты, второй, можно сказать человек после государя и вдруг узнаёшь, что вскоре упадёшь на самый низ, отказавшись потакать греховодной по твоему разумению прихоти великого князя. Хотя упёртость церковников в вопросе количества браков, его, выросшего в другой эпохе, заставляла думать о них в таких выражениях, где приличными словами были только предлоги "в" и "на". Это же надо, из-за такой, по его мнению, малости пролюбить великое. И ведь были же уже прецеденты, тот же князь московский Симеон Гордый, дядя Дмитрия Донского, вознамерился венчаться третьим браком на тверской княжне, отослав вторую свою супругу к отцу. И ведь, как и потомок свой дальний, тоже хотел оставить после себя сына. Но митрополит Феогност долго уговаривал князя одуматься, называя желание государево блудом и приводя примеры того как один из супругов сразу по заключении брака, заболевал тяжко и годами лежал на ложе, а другой супруг свято блюдя таинство брачное, ухаживал за болящим супругом своим и не помышляя об ином. А когда понял, что не сломить княжеву волю, затворил на Москве церкви, ибо третий брак, да при живой жене...
Но как ни старался митрополит, князь всё одно обвенчался, уговорив ли, заставив ли по иному как кого-то из значимых в церковной иерархии лиц (поговаривают, что был это его духовник, игумен Богоявленского монастыря Стефан) провести обряд, поставив тем самым ни во что митрополичью волю. И пусть потом он пошёл на кой-какие уступки церковникам, но это было всё потом, после свершившегося факта.
Кстати ой как вовремя он про сей случай вспомнил. Его же и церковникам поведал, хотя почти сразу понял, что они и без его подсказа уже про то уже чли в летописях.
А уж сыну Василия, царю Ивану Грозному, та же церковь спокойно разрешит жениться трижды, а ещё на четырёх закроет глаза. Или это пример батюшки так на них подействует? Ну-ну, пусть подумают, прикинут кой чего к носу, глядишь и по другому решат. Вот только его в эти делишки тянуть не надо, сами, как-нибудь разбирайтесь. Хотя чувствовал, что краем пройти уже не удастся.
Зато тяжёлый разговор неожиданно окончился для Андрея на мажорной ноте. Митрополит, видимо уяснивший для себя всё нужное, вспомнил и об обещании княжича заняться книгопечатанием. Тут, правда, долгих расспросов не последовало, зато огорошить парня ему вполне удалось. Он, вроде как вскользь, упомянул, что кириллический шрифт был когда-то заказан ещё Геннадием Новгородским немцу Фиолю Швайпольту, так как тот уже печатал книги на русском языке. Но по какой-то причине, заказ так и не был выполнен, хотя в Краковской типографии Фиоля и было напечатано целых четыре издания на церковнославянском. Издавались они для православных подданных великого князя литовского и до Москвы, к сожалению, так и не дошли, хотя прошло уже немало лет с той поры, как они увидели свет.