Князь из десантуры полностью

Когда мы выходили из деревянной церквушки, солнце вдруг пробилось сквозь грязные тучи, осветив стоящих шпалерами казаков – потных, пропахших порохом, звякающих потёртым в битвах железом…

Тесть поселил нас в уютном домишке на окраине города. Перед редкими посещениями деликатно посылал вперёд денщика; этот же смешливый паренёк приносил корзинами снедь, ведь выбираться на рынок нам было недосуг – мы любили друг друга.

Полковник настороженно относился к интеллигенции вообще и к офицерству в частности: у него была своя, казачья, правда, и своё представление о справедливом устройстве мира. Напыщенность и чистоплюйство аристократов доводило его до бешенства; он считал их всех бездельниками, погубившими «Расею» и отдавшими её в руки инородцев.

В особенный гнев его приводили исторические теории насчёт происхождения казаков:

– Вот ты науки превзошёл, Ляксандр, а скажи мне: какой-такой, растудыть, умник измыслил, что мы – сплошь из бехлых крестьян? Разве может рождённый в рабстве свободы хотеть, а? Разве ж мужик-лапотник сумеет с шашкою совладать? Им бы барам в ножки кланяться да терпеть. Нет, брат, быдло – оно и есть быдло, рабочий скот. Недаром жидовский Моисей своих людей сорок лет водил, пока последний среди них холоп не помер.

– А вы что насчёт своего происхождения думаете, папа?

– Да завсехда мы на этих землях жили, а холопства и бар не ведали. Пшеничку растили да сабелькой баловались. Зрю я, что и татарвы среди наших предков много было. Ещё дед мой по-татарски, как на родном языке, балакал.

Полковник хватил стакан самогону, крякнул и заключил:

– Казак – он и есть казак. Не раб, но воин.

– Уж и не знаю теперь, куда мне идти, – Антон говорил тихо, и сквозила в его словах безысходность, – только Святополку мне никак попадаться нельзя.

– Думаешь, велит убить? – спросил Дмитрий.

– Хуже. Гораздо хуже, – покачал головой паренёк, – есть такая беда, воевода, что страшнее смерти – себе изменить.

Ярилову юноша нравился всё больше – хоть и был невелик росточком и узок в кости, а чувствовалась в нём сила. Да и умом, и характером явно Бог пацана не обидел. Поддержал:

– Ты мне теперь, считай, как брат.

– Это почему, воевода? – удивился Антон.

– Ну, сам же говорил, что князь тебе – вместо отца. А меня перед смертью Тимофей сыном назвал и стол княжеский завещал. Теперь отец у нас с тобой общий. Стало быть, и мы с тобой братья.

Антон повёл себя странно: ахнул, прикрыл рот ладонью. Зажмурил глаза. Ярилов отметил, что ресницы у парня, что у красной девицы – неприлично длинные. За такие ресницы ровесники и побить могут, а уж задразнить – наверняка.

– Ну, чего испугался-то? Радоваться надо, коли у тебя брат появился. Сам же говорил, что сирота, а теперь у тебя защитник есть. Лучше посоветуй, чего нам делать теперь? Каких союзников искать, чтобы Святополка из Добриша выгнать? Или к булгарам за выручкой идти?

Антон покачал головой:

– Нет, воевода. Ни булгары, ни рязанцы нам не помощники. Только о своей выгоде пекутся. Даже и не знаю, как нам поступить. Я-то сам к сарашам шёл, думал отсидеться там, пока всё уляжется и перестанут разъезды Святополка по дорогам шариться. Да от отчаяния такое придумал: сараши – себе на уме, всякого не пускают. Могут и приютить, и в трясине утопить – как повезёт.

– Что за «сараши»?