– Ого! Да тут ларь серебряный, Плоскиня. Монах-то не бедный.
– Не тронь! – Варфоломей вцепился в рукав разбойника. – Оставь, то имущество Божье, не человеческое. Главная драгоценность Киева, мощи Андрея Первозванного. Без них городу гибель.
Плоскиня расхохотался:
– Киеву твоему и так – кирдык. Не сегодня-завтра Субэдей велит, и пойдём город жечь. Эх, погуляем, ха-ха-ха!
Бродники уже отвязали тяжёлый ларец, сбросили на землю. Инок пытался помешать – оттолкнули так, что сухонький старец упал.
Подломили крышку топором. Детина разочарованно сплюнул:
– Тьфу, не врёт. И вправду, кости какие-то. Ладно хоть ларь серебром крыт, на что-то сгодится.
Вывалили мощи в грязь. Варфоломей всхлипнул, бросился спасать реликвию – пнули, отшвырнули, как нагадившего щенка. Чернец закричал:
– Будьте вы прокляты! Как вы можете, на вас же кресты! О гневе Божьем забыли и высшей справедливости?
Подошёл Плоскиня. С наслаждением принялся топтаться на святыне, перемалывая в труху и приговаривая:
– Вот, видел? Это просто старые кости, и всё. Ну, что? Где твой бог с громом и молнией? Где была его справедливость, когда на мою деревню соседи напали, всё пожгли, батю убили? Сестру снасильничали. Мать прирезали да в колодец бросили. Где он был?! Отвечай, монах!
Подошёл, наклонил побагровевшую морду, брызгая слюнями в лицо чернеца:
– Меня, мальца ещё, отец успел в подполе спрятать. Я там сидел, а кровь сквозь доски на меня капала. Тёплая ещё кровь! Тогда поклялся на всю жизнь: верить только себе да вострой сабле. А вашему вранью не верю больше, монах!
Инок покачал головой:
– Надо уметь прощать, Плоскиня. Тот, кто не умеет прощать – отдаёт себя нечистому. Покайся, сними грех с души. Зря ведь живёшь, пустяшно. И умрёшь страшно.
Плоскиня выхватил кривой персидский нож, приставил к горлу Варфоломея:
– А вот сейчас чиркну – и посмотрим, кто страшно помрёт. Что, плачешь? Портки уже запачкал?
По тощим скулам инока бежали светлые тропинки слёз. Тихо произнёс:
– По тебе плачу, атаман. Как ты мог на кресте клясться, когда князю Киевскому от имени супостатов обещал отпустить живым его и войско? Как мог своих же братьев-русичей предать? Жалко мне тебя. Совесть ведь болит. Крики тех раздавленных до самой кончины с тобой будут.
– Да заткнись ты! – бродник ударил монаха в висок рукоятью кинжала. Варфоломей упал и замер.
– Врёшь! Врёшь, собака чернорясая! – кричал атаман и пинал, пинал лёгкое тельце. – Нет у меня совести давно, болеть нечему!
Бродники еле оттащили Плоскиню от затихшего Варфоломея и повели в шатёр – напиваться хмельным мёдом.
Мёртвый инок лежал на спине, и в его раскрытых глазах отражались бесчисленные звёзды.
Будто пытались снова разжечь погасший огонь.
