Польский генерал Кинский не принимал никакого участия ни в мятеже 1831 года, ни в военных действиях, которые за ним следовали. Все время оставался он в стороне. По усмирении мятежа и взятии Варшавы, Польское войско было распущено. Кинский, как ни в чем неповинный, уволен был из службы с назначением ему пенсии. Несколько лет спустя, друг его, принимавший участие в войне, умер в Кракове. Он не оставил по себе ни родных, ни денег. Кинский, движимый любовью к старому и любимому товарищу, поставил памятник на могиле друга своего. Донесли о том Правительству, как об изъявлении сочувствия к мятежу. Кинский лишен был получаемой им пенсии. Узнав о том, Козловский дождался праздника Пасхи и когда князь Паскевич выходил из церкви, стал умолять его это исправить. Князь не с первых слов согласился на неожиданное ему предложение: вероятно даже довольно резко отразил ходатайство адвоката всех проигранных тяжб. Но вскоре после того Кинскому возвратили утраченную им пенсию.
Эти черты для меня драгоценны и в отношении князя Козловского, и князя Паскевича: может быть еще драгоценнее в отношении к последнему. Я дорожу всегда этими снисходительными уступками силы высокопоставленной. Может быть я и виноват, но я никогда не умел уважать, а еще менее любить этих мужей, у которых, по словам поэта:
Мне хотелось-бы видеть маленькие прорехи в этой стальной броне. они давали бы простор, выход и доступ человеческому чувству, человеческому благоволению. Государственная необходимость имеет свое полное и правильное значение, но иногда можно принимать в уважение и другую необходимость, имеющую также свою силу, свою пользу – необходимость уступчивости. Может быть, такой образ мыслей есть во мне признак и предосудительный, остаток нашего старого мягкого поколения. Готов я в этом каяться, но раскаиваться не буду.
Впрочем, речь идет здесь о Козловском; любезной памяти его посвящаю эти рассказы. Тень его не станет мне противоречить. Козловский также принадлежал к этому мягкому поколению; вместе с ним предаем себя нареканию и суду новейших Катонов.
По приведенным нами незначительным примерам (а в течение долгого времени было, вероятно, их и много) можно заключить о положении, которое Козловский занимал при Наместнике в устройстве общественного снаряда, которым Правитель двигал Польское Царство. Он был, если можно позволить себе такое сравнение, род подушки (именно подушка, да еще какая!), которая служила иногда к смягчению трений, неминуемо бывающих между властью и власти подлежащими.
Последнее время появились в нашем журнальном литературном языке новые выражения, новые слова, которые отзываются какою-то дикостию. Они не получили в языке нашем права гражданства и не могли получить его; но закрались в него подобно беспаспортным лицам, которые гнездятся в столичных притонах. К этим выражениям принадлежат:
Как-бы то ни было, а признаться должно, что доживи князь Козловский до нашего времени, был бы он некоторыми из наших публицистов заклеймен словом полякующий. Да, он оставил по себе в Варшаве самое сочувственное предание. Он и сам полюбил Варшавское общество.