И Юрий, видя скорбь и нерешимость отца, остался.
Стефан Баторий убедил на сейме бросить все силы к ослаблению могущества Иоаннова. Много было шуму и споров, но кончилось исполнением требования короля; война продолжалась с новым ожесточением. Иоанн уклонялся от битвы, а Баторий двинулся к Пскову. Курбский с горестью видел жребий, грозящий знаменитому городу Ольги. Юрий заметил беспокойство отца и скорбь об участи Пскова.
– Время, родитель, – сказал он, – время с тобою расстаться! Дозволь мне свершить, что сам ты внушил мне!
Любовь к сыну умолкла перед чувством пробужденной любви к отечеству. Курбский уже не колебался в решимости отпустить Юрия, дав ему лучшего коня и ратные доспехи, отдал ему и меч свой и благословил в путь. Они расстались.
Курбский ожидал и страшился получить весть о Юрии. Обретение сына казалось ему каким-то утешительным сном.
Знамена Батория уже развевались перед стенами Пскова. Король, не надеясь взять силой, хотел победить лаской и велел пустить в город стрелы с привязанными к ним грамотами. Граждане псковские, подняв несколько стрел на большой площади, близ Троицкого собора, с удивлением читали льстивые грамоты Батория.
«Если отворите мне ворота, – писал король, – всем пощада! Живите по своим законам, ведите торговлю как в старину, и пожалую вас, как ни один еще не был награжден от царя».
Воеводы читали грамоты в присутствии народа, собравшегося на вече. Псковитяне слушали с негодованием. «Предпочесть ли тьму свету? – говорили они. – Оставить ли царя православного и покориться иноверцу? Не хотим богатств всего мира за нарушение крестного целования. Если Бог за нас, никто на нас; умереть готовы, а не предадим нашего государя! Не подкупит король нашу совесть!» Так со всех сторон кричали псковские граждане. «Отошлем же, – сказали воеводы, – ответ королю на обороте грамот его, отошлем со стрелами».
– Отошлем, отошлем! – повторялось из конца в конец площади. – Пусть готовится к бою! Бог покажет, кому одолеть.
Между тем по приказанию предусмотрительного Стефана вели подкопы под псковскими стенами. Скоро началось метание бомб; они падали в город, но от преждевременного разрыва их мало было вреда. Осаждающие стремились к стенам; литовские гайдуки, закрываясь огромными щитами, неслись к воротам; в то же время стенобитными орудиями разбивали каменные стены, но кипящая смола и зажженный лен падали с них на литовцев в виде пламенных клубов, и сквозь узкие отверстия башен сверкали выстрелы ручниц; то появлялся, то исчезал лес острых копий; длинные рогатины с железными острыми крючьями, захватывая отважных наездников, срывали их со стен и взбрасывали на воздух.
Столь же сильный отпор встретило войско Батория под знаменитым Псково-Печорским монастырем. Немецкие ратники уже разбили часть ограды и, гордые успехом, взбирались на стену, но в то самое время лестницы подломились под ними; наступающие оборвались в ров, и приступ был отложен до другого дня.
Иноки ходили по стенам с хоругвями и крестами, возбуждая мужество в воинах; даже матери, оставляя детей, шли на стену, готовясь отражать неприятеля; отроки, едва только могшие поднимать копье, бежали за матерями и помогали нести оружие и бросать камни и огонь с высоты.
Гетман Замойский, ожесточенный долгим сопротивлением, послал объявить инокам, что бросит все силы литовские на монастырь, если они не сдадутся, но русские иноки не колебались предпочесть смерть сдаче, и один из них вышел из обители отдать сей ответ неприятелю.
Везде говорили о славной обороне Пскова. Много было гостей на пиру у князя Острожского. Они с жаром спорили, когда вошел Курбский.
– Король не отступит от Пскова, – сказал Радзивилл.
– Если продлится упорство осажденных, как до сих пор, Псков устоит! – возразил Опалинский.
– Или падет под развалинами, – прибавил Острожский.
– Чего нельзя взять силою, можно взять хитростью, – сказал Радзивилл.
– А помогла ли хитрость с ларцем? – спросил Опалинский. – Московитяне осторожны и скоро догадываются.
Слова его относились к неудаче с ларцем, подброшенным поляками возле ставки князя Ивана Шуйского. Русские объездные принесли ларец к воеводе, как добычу, но Шуйский остерегся, не отпер ларца, а велел вскрыть его особенными орудиями, и то издали. Лишь только подняли крышку, раздалось двенадцать выстрелов; пули посыпались из самопалов, но ни одна никого не поранила, и коварная выдумка только обнаружила бессильную злобу.
– Не так должно воевать полководцам Стефана Батория! – сказал Курбский. – Тайное убийство позорит храбрость; сражайтесь лицом к лицу!
– Цель воинов – победа, – возразил Евстафий Воллович, – чем бы ни приобреталась она, лишь бы преодолеть врагов.
– Преодолеть мужеством, – отвечал Курбский. – Псковитяне дают вам пример.
– Какое пристрастие! – заметил Евстафий. – Можно верить, что так думает князь Курбский, но так ли должен говорить князь Ковельский?
– Ты обманываешься! Князь Ковельский не отречется от слов Курбского.
– Зачем же ты радуешься упорной обороне Пскова?
