– Помилуй, владыко, ты ставил государя на царство и браком его сочетал, а поп Сильвестр насылал повеления, и боярам, и воеводам делал что хотел!
– Господь послал его, – сказал Макарий.
– Господь и оборонил от него, – молвил Левкий… – А то он и Адашевы, сговорясь, отвращали государя от врачей телесных и врачества душевного; отговаривали не ездить на богомолье в отдаленные обители…
– На всяком месте слышит Господь Его призывающих, – сказал Макарий.
– Милует Бог, и государь увидел волков в одежде овчей…
– Но обличится и тот, кто в одежде ангельского чина сеятель клеветы на пагубу добрых, – сказал Курбский.
– Князь Андрей Михайлович, не моя вина, что государь пожаловал простоту мою и со мною, смиренным, беседует. Гордым Бог противится, смиренным дает благодать.
– Смирение в личине, – сказал митрополит, – благодать не в чертогах, где ты остришь меч казни.
– Не моя вина, владыко. Меч суда Божия на главу грешников. Завтра казнят чародейку Марию с ее окаянным племенем.
– И не прилипнет язык твой! – воскликнул Курбский.
– Князь, – сказал Левкий, – разве неизвестно тебе, что в палатах царицы…
– Знаю, – перебил его Курбский, – что Даниил Адашев присылал к Марии травы, привозимые в Ливонию из-за моря; знаю, что Туров ими пользовался, но не знаю, кто первый осмелился назвать целебное зловредным и клеветать на добродетель.
– Клеветать? – повторил Левкий. – Но царский врач объявил, что в зелье том зловредная сила, а Даниил…
– Левкий! – сказал митрополит. – Вчера кровь невинного обагрила землю; не здесь место оскорблять память доблестного вождя. Оставь у меня свиток, в котором начертана последняя воля невинно погибшего, и не смущай моего спокойствия.
– Прости, владыко, я поусердствовал для святой обители. Не взыщи на моем скудоумии. – Сказав это, Левкий сделал три поклона перед образами, поклонился в пояс Макарию и вышел.
Митрополит и Курбский молча проводили взглядами Левкия. Старец, не вставая со скамьи и качая седовласою головою, устремил глаза в землю, в глубокой думе. Курбский внимательно посмотрел на митрополита и, схватив руку Макария, готовый упасть к ногам его, воскликнул:
– Спаси, спаси невинных! Во имя Божие заступись за них, добрый пастырь! Да не порадуются клеветники на пагубу всех, любивших Адашева!
– Успокойся, князь! – сказал митрополит. – Господь, наказуя бедствиями, не оставит людей своих.
– Да поможет он тебе умилостивить Иоанна! Чуждая буря возмутила душу его.
– Так, – сказал Макарий, – в юности он дал обет властвовать, как Всевышний указал избранным помазанникам, и много лет властвовал правдою, когда Сильвестр и Адашев, как правосудие и добродетель, предстояли пред ним.
– И мы чтили его как отца! – добавил Курбский. – Тысячу раз готовы были жертвовать жизнью за правдивого государя!..
– Его воля над нами, но горе отлучающим сердце царя от народа, угасающим светильник любви и милосердия. Решаюсь, князь, хотя и отвергаются просьбы мои, еще раз предстать к государю и молвить о невинных. Может постичь и меня участь Сильвестрова, Левкий посмеется над старцем…
– Служитель Бога правды, дерзай на правду пред царем земным! – сказал Курбский, целуя руку митрополита.
В обширной палате, устланной богатыми персидскими коврами, золотая лампада с жемчужными поднизями ярко горела перед образом Нерукотворного Спаса. Перед иконою на ковре стоял Иоанн и молился. Возле него на парчовой подушке лежал рукописный Псалтырь, облеченный малиновым бархатом, но царь читал псалмы, почти не заглядывая в священную книгу. Прочитав несколько кафизм, он начал вечерние молитвы… В это время дверь тихо отворилась и кто-то сказал со вздохом: «Отврати лице твое от грех моих», – и поклонился.
Это был Левкий, пришедший, по обыкновению, беседовать с государем. Иоанн взглянул на своего любимца и продолжал молиться вслух; Левкий же хотя и не осмеливался повторять за царем, но тем не менее слышны были его усердные земные поклоны.
Иоанн встал и, милостиво подавая руку Левкию, сказал:
– Вижу я, что бы богомолец.
– Как не умилиться, государь, видя твое благочестие; милует и хранит тебя Бог, мне ли не молиться, когда великий царь смиряет себя пред Господом!
– По грехам и молитва должна возрастать, – сказал Иоанн.
– Великий государь, и святые не без грехов. Апостол сказал о себе: «Аз плотен есмь, продан под грех», а мы не святые, не апостолы, в жизни всему время, да и чем грешен ты, государь, разве своим милосердием?
– Злоумышленники подвигли меня на гнев, дерзновенные хотели властвовать мною, но терпению есть предел.
– Так, государь, в Писании же сказано: «Всякая душа владыкам да повинуется, противящиеся власти – Божию повелению противятся».
– Я строг и гневлив, – сказал Иоанн, – но всегда ли жить мне младенцем по наказу Сильвестрову и терпеть моих зложелателей?
