– Да в Петров пост скоромилась, – закричал один из стрельцов.
– А сколько пустила оборотней! – пробормотала беззубая старуха. – Кого волком, кого медведем; не одну царицу испортила, а помогал ей… наше место свято!
– Ведь и деньги-то ее, – пробормотала толстая купчиха. – Лишь кто перекрестится, ан из рук пропадут…
– Нет, не греши, родная! – сказал старик нищий, стоявший печально в толпе. – Ее подаяние не пропадало.
– Да ты почем знаешь?
– Как не знать, свет мой, вот третье лето я питаюсь ее милостыней, третью зиму ношу ее шубу.
– Видно, что милосердная! – сказал купец. – Так чародейка ли она? Бог ведает.
– Сохрани Спас и думать, – сказал молодой ремесленник, – она, моя кормилица, спасла мою мать от болезни; призрела сироту, соседкина сына; но, видно, горе ей на роду написано…
– Молчи, молчи, – остерег, толкнув его, дядя, – вот идет дьяк, поволокут тебя в земскую избу.
– Какие сыновья-то у ней! – сказал нищий старик. – Тоже предобрые и еще на возрасте!
– Видал я их, – проговорил купец, – хоть бы у православной таким быть!
В это время раздался треск барабана; показался отряд стрельцов, вооруженных бердышами; за ними шли к Лобному месту осужденные, держа в связанных руках горящие восковые свечи, слабый свет которых еще более оттенял бледность их лиц. Впереди шел Владимир, нареченный жених дочери боярина Сицкого; за ним следовали два московских жильца – братья его. Отчаяние видно было на их лицах. Как ни ужасна мысль умереть от рук палача и в цвете лет, но еще ужаснее было для них видеть гибель матери и братьев. Несчастная шла под черным покрывалом с двумя младшими сыновьями.
Осужденные подошли к Лобному месту. Возле помоста стоял думный дьяк, он прочел приговор:
– За злодеяния матери и сына, друживших Адашеву, предать чародейку смерти, со всем ее окаянным племенем. Таково повеление царское!
– Погибай, окаянная! – раздались крики в толпе.
– Швыряй камнями в бесовское отродье! – заревел закоптелый чеботарь, размахивая жилистыми руками.
– Молчи ты, черный бес! – крикнул ему стоявший неподалеку служитель Курбского. – Ее судит Бог и царь, а не ты, чеботарь!
– Дело! Дело! – закричали в народе, и чеботарь приумолк.
Грозный час наступал: палач приблизился к осужденным; в разных местах между народом послышались плач и вздохи.
– Помилуй нас, помилуй! – кричали два отрока, дети Марии, упав к ногам дьяка.
– Сановник царский! – сказала Мария, обращаясь к думному дьяку. – Заклинаю тебя именем Бога живого, дозволь мне в последний раз благословить детей моих!
Дьяк постоял в нерешимости, но уступил состраданию. С мрачным видом он дал знак подвести детей к матери. Тогда, возложив на головы детей руки, отягченные цепями, Мария сказала:
– Благословляю вас на венец мучеников! Отец Небесный видит невинность вашу. Дети! Его солнце сияет нам и в сей час, когда смерть пред нами, его небо осеняет нас! Не страшитесь орудия казни. Дети! Смерть не разлучит, но соединит нас! Мы переселимся в отечество небесное.
Она поцеловала сыновей своих и заплакала, склонясь на плечо Владимира; солнце озаряло пред ними площадь, кипящую народом; ничто в природе не предвещало их жребия, и вековые кремлевские стены тихо стояли в неподвижной красоте своей так же, как в радостные дни жизни их… Скоро кровь их брызнула на помост… Мария безмолвно молилась. Владимир, склонив голову, шел за братьями; на последней ступени он хотел на кого-то взглянуть и вдруг затрепетал… ужас выразился на лице его. Пред его глазами мелькнули главы Благовещенского собора, возле дома Адашевых, где в первый раз он увидел дочь боярина Сицкого. Несчастный вспомнил о милой невесте, о прежних надеждах своих и содрогнулся, холод объял его сердце, он зашатался, застонал и упал мертвый. Палач остановился в недоумении, но, как бы досадуя, что смерть предупредила его удар и похитила жертву, с безумным ожесточением потащил мертвое тело на плаху, размахнулся окровавленным топором и, высоко подняв голову Владимира, сбросил ее со смехом на ступени помоста…
Казнь закончилась. Народ в неподвижном оцепенении смотрел на тела убиенных; наконец послышался шепот. «Спаси нас, Господи!» – переходило из уст в уста.
– Мученическая кончина! – сказал со вздохом один боярин, отирая слезы.
– Для топора ли вы были взлелеяны, прекрасные дети? – говорил другой.
– Ох, ох, ох! Все мы – люди грешные, не убежать тьмы кромешной! – кричал в толпе юродивый.
