Лев Диакон набрался решимости и под видом уборки стола запрятал начатый пергамент с сочинением в груду старых свитков. Манглавиты не придали этому никакого значения. Историк пошел переодеваться, дрожа от мысли, что в его рукописях роются. Всю дорогу его мучила мысль, что, возможно, начатую рукопись они с собою захватили. На душе было очень тоскливо и больно. О чем он только ни думал! Вчера находился в подпитии, молол всякий вздор, а не был ли подкуплен логофетом полиции этот бездомный бродяга Христофор?
Василевс принял Льва Диакона в знаменитом зале, носившем название «Триклиния девятнадцати аккувитов». В этом огромном зале размещались девятнадцать столов. Все было пышно и фантастично по богатству. Самый смелый полет воображения не мог бы сравняться с этой действительностью. В глубине зала находилось возвышение – трон и стол василевса. Иоанн Цимисхий восседал на троне между двумя массивными серебряными колоннами и богатейшими драпировками. На столах находилось множество золотой посуды.
Еле живого от испуга Льва Диакона подвели к царю. Историк упал на колени, не имея сил что-либо выговорить. Его подняли насильно. Царь приветливо улыбался. Он ласково сказал:
– Наше время, столь украшенное многими победами васи-левсов и заполненное многими достославными событиями, которым не может надивиться мир, должно иметь и столь же достославных историков. Указали мне приближенные на тебя, как на самого способного и могущего быть нам полезным исторического писателя. Да и, кроме того, я сам тебя знаю. Я беру тебя придворным историком и посылаю с посольством к князю Святославу. Ты будешь свидетелем многих исключительных событий, которые под твоим пером обратятся в дар назидательный, возвеличивающий торжество ромейского оружия, мудрость василевсов и справедливость нашей державы. Ты напишешь не хуже Менандра.
Лев Диакон обезумел от неожиданности. Он не сумел ничего пролепетать, кроме следующих слов:
– Одно мое счастье… всегда бы видеть твое лицо… и вечно чувствовать…
Он плакал от радости и бросился целовать край одежды василевса и ступни его сапог.
– Не волнуйся, – сказал, улыбаясь, василевс. – Историку надлежит быть уравновешенным.
– Я мог бы превзойти Менандра… Все, что я пишу, совершается на моих глазах. И я постиг тайны столь прославленных историков. Менандр, проклиная войну, прославлял мир. Он считал мудрость высшим благом и силу разума находил выше силы оружия. Но выше разума и выше оружия божественное сияние, исходящее от твоего лучезарного лика, о сильнейший, богопоставленный, боговенчанный…
Он захлебнулся от накатившего на него восторга, и речь впала в бессвязное бормотание…
– Ничего… Это пройдет… Обвыкнешься… – сказал василевс еще приветливее и дал знак вельможам, чтобы все улыбались и слушали…
И, воодушевляясь все больше и больше, Лев Диакон произносил уже в экстазе, как заклинание:
– Ромейская держава заслоняла народы Европы от бесконечных набегов варваров, от их намерений затопить сокровища культуры своею дикостью. Некогда Ромейское царство почти погибало под ударами готов, затем его теснили гунны и вандалы, ныне оно должно сдерживать движение славян. О дражайший владыка мой! Сейчас мы переживаем неслыханную трагедию, какие только знало человечество. Солнце цивилизации может померкнуть перед лицом грозного нашествия этого необузданного, не знающего страха презренного варвара Святослава. Но как это было всегда, взоры всех устремлены сейчас на ромейского василевса, главы восточного и западного мира, на тебя, василевс вселенной: властилище ума, поборника добродетели, не имеющего себе равного среди полководцев мира… Куда не достигнут его легионы, миссионеры, там достигнет своих целей наш ромейский ум и опыт в делах человеческих. Чарующего влияния одного твоего имени и самодержавной власти достаточно, чтобы все твои верноподданные как один отдали свои жизни для спасения Европы и мировой цивилизации…
Накалившись до верноподданнического исступления, историк упал на колени.
– Я, твой раб и сын, исполнен величайшего счастья, что чем-нибудь могу быть тебе полезен в эту минуту…
– Хватит, – сказал Иоанн Цимисхий, – остальное я все сам знаю. И обратился к придворным: – Пригласите его к столу, он, несомненно, будет нашим верным слугой…
Льва Диакона посадили за царский стол. Здесь увидел он всех высших сановников, патрикиев, полководцев, которые казались ему призванными из каких-то иных миров. Как много было тонкости в их обращениях, предупредительности и изящества. Ни одного намека на неудобства и неприглядность жизни. Остроумные беседы перемежались плясками скоморохов и фокусами шутов. Лев Диакон почувствовал, что не только какой-либо намек на неудачи войск и смятения в тылу, но даже задумчивость на лицах пирующих была бы расценена как недоверие к силе и могуществу василевса. И он сам начал улыбаться, сперва натянуто, потом от выпитого вина все охотнее, а потом и вовсе натурально.
