На этот раз неумолимая жестокость выпала на долю не только тех, которые воевали против ромеев на стороне Святослава, но и тех, которые были вообще недовольны человеческим самоустройством на этой земле, хоть и не принимали участия в войне. Этих Цимисхий считал самым вредными еретиками, потому что они и само благоустройство в мире, и богатство, и знатность, и земную славу ставили ни во что. Василевсу доносили, что во время Святослава подобные люди стекались в Болгарию, убегая даже из Константинополя. Особенно много он обнаружил в Доростоле беглых рабов, бедных и безземельных крестьян, которым в Болгарии при Святославе жилось легче.
Целыми днями Цимисхий вместе со своими вельможами растасовывал пригоняемых к нему славян. И он уже устал выносить смертные приговоры, и ему захотелось повеселиться в кругу избранных дам, когда к нему привели старика в веригах, нечесаного и лохматого, с лихорадочным блеском в глазах. Старик не упал ниц, не просил пощады. Он глядел на василевса сухим испепеляющим взглядом.
– В чем его преступление? – спросил Цимисхий.
Наушник ответил:
– Он богумил. Хулит богатых, поносит всех, кто за царя. Сбивает с толку рабов и крестьян, чтобы они не работали на господина. Он не только чужую собственность ненавидит и считает греховным ее иметь, он и сам не хочет никакой собственности.
– Неслыханная и вреднейшая ересь! Они, пожалуй, и саму мать-церковь посчитают ненужной!
– Не только ненужной, но и весьма вредной, – подсказал придворный историк. – Они, кроме Евангелия, ничего не чтут, даже иконы, таинства, поклонение мощам…
– Кощунство! – произнес свирепо Цимисхий. – Такому лучше на свет не родиться.
Василевс стал внимательно и брезгливо рассматривать еретика. Через дыры платья просвечивало у старика грязное, синее тело.
– Он дошел до такого безумия, что возвел сам себя в апостольский чин. Его поймали как раз в тот момент, когда он хаял церковь и проклинал твое величие как слугу сатаны.
Цимисхий слышал о еретиках своего государства: об арианах, павликианах, о манихеях и знал про них одно: что они злейшие враги царя и церкви. И всех их он относил к своим личным врагам. Но богумилов считал извергами рода человеческого, для которых до сих пор еще не придумано надлежащей казни.
– Кто ты такой? – спросил грозно василевс.
– Я – человек.
– А еще?
– Сын Божий.
– А еще?
– Богумил. Богу милый.
– Знаешь ты, с кем разговариваешь?
– Скажешь, так буду знать.
– Я – василевс ромеев.
– А я – славянин. Христианин.
– Ты, говорят, мутишь народ, проповедуя бедность и неповиновение властям.
– Яко же и Христос.
– Значит, ты с Христом на равной ноге?
– Пока Он был человек, Он был мне брат.
– Но он был и Бог?
– Все люди, пока они люди, не боги, а все одинаковы…
– Значит, и ты и я ничем не отличаемся друг от друга?
– Ничем. Бог во всех душах, будь люди бедные или богатые, черные или белые, ромеи или варвары, малы или стары, мужского пола или женского.
– Однако ты себя называешь апостолом?
– Так меня называют люди. Я им не перечу. Глас народа – глас Божий.
– Вот я тебя посажу на кол, и все увидят, какой ты апостол.
– Премного меня обяжешь. Мучай тело, оно в твоей власти. Тело – сосуд сатаны. Его прельщает мясо, женщины и вино. Древо познания добра и зла было виноградное дерево, и Адам и Ева упились соком его. Тело – зло. Добро – душа и небо.
– Оставь бредни невежды, старик. Ничего ты не знаешь.
– Ничего не знать из противного истинной вере – значит знать все.
В голосе звучала надменность пророка.
– Болтай больше… Как раз доболтаешься до казни.
– На, рви на части, жги огнем мой прах, умножишь мою радость перед Богом. Возвеличишь мой дух.
Душан разорвал гнилое веретье на груди и обнажил на истязаемом, в кровоподтеках и синяках теле железные вериги.
Цимисхий поморщился, а сановники вздрогнули и отвели от Душана глаза в сторону.
Душан шагнул, приблизился к царю.
– Что, царь, испугался? На-на! Режь, жги, мучай! Зажарь меня на огне или посади на кол, как всех этих посадил.
Он указал рукою в сторону улицы, вдоль которой корчились на кольях, вбитых в землю, заподозренные в ненависти к Цимисхию славяне, греки, венгры.
– Еретик. Ты и креста не целуешь, – воскликнул василевс, – а еще учишь царей…
– Да, мы не почитаем креста, видя в нем орудие казни Сына Божия. Мы не почитаем икон, эту мазню ваших живописцев, это гнусное идолопоклонство. Мы осуждаем маммону богатства и призываем к братству и бедности. И за это вы нас гоните, как гнали Христа и Его апостолов. Посмотрите на ваших пастырей, они жрут, пьют, ублажают свое тело в роскошных постелях с блудницами, угодничают перед властями.
Не стерпев этих слов, Варда Склир схватил Душана и зажал ему рот. Цимисхий остановил Варду: пусть Душан по глупости весь выговорится, тогда его вредоносное еретичество всем будет ясным и очевидным.
Душан продолжал все в том же тоне непререкаемого пророчества:
– Помни, василевс! Праведник должен обладать добродетельным молчанием и слезным даром. А тебя окружают распутные кобылы – бабы, да бесы – комедианты. Дни ты проводишь в войне, что есть грех, да в гульбе и пиршестве. Тьфу! Тьфу!
