– Скажи, отче, мне, грешному, нет ли каких-нибудь более явных знамений, преподанных тебе свыше о моей судьбе?.. Вон варвары пришли на Дунай…
– Клин клином вышибают, – пробурчал Фалалей, – клин клином…
– Если я так понимаю, ты советуешь мне позвать на помощь печенегов? То есть сделать то, что я давно надумал?
Царь с мучительным вниманием приготовился слушать, но тот забыл все, устремив глаза вдаль.
– Так ли понимать надо, святой отец?
– Так и понимай…
Фалалей пошел к двери, бормоча:
– Чепе-неги… Чепе-неги…
В дверях его встретил первый министр.
– Вот он тебе первый понимальщик. С него и начинай.
Евнух подобострастно раскрыл перед ним двери (он боялся Фалалея больше царя). Царедворцы все как один склонились перед ним в трепете, и, пока шел он по проходам священных палат, люди на коленях преграждали ему путь, целовали его язвы, ноги, цепь на шее и ветхие лохмотья, хотя он отбрыкивался от них и изрыгал непристойные ругательства. Чем грубее, отвратительнее вел себя каждый юродивый в Константинополе в ту суеверную пору, тем боговдохновеннее казался блаженный, тем сокровеннее принимали его речи, тем больше почитали и возвеличивали.
Когда Фалалей вышел из дворца, его тут же окружила толпа с воздетыми к нему руками, мольбами и слезами. Уже все знали на улице, что сам божественный автократор смиренно обмывал его ноги.
А он все шел по узким улицам столицы, пересекаемым церквами, монастырями… Купола, купола, купола… Крест на Святой Софии сиял всех выше, всех торжественнее… Вереницы роскошных повозок жались к домам, чтобы дать ему дорогу. Бродячие мимы прекращали свое комедиантство. Монахи в скуфьях и длинноволосые пастыри падали перед ним на колени. Толпа, все больше грудясь, шла за ним плача и провозглашая молитвы… Из окон, из дверей зданий высовывались изумленные лица женщин…
А василевс, оставшись наедине со своим первым министром, сказал:
– Клин клином… И всего-то два слова, а какое дивное пророчество…
– Владыка, эта проницательность блаженных подвижников, обдуманно принимающих на себя образ человека, лишенного здравого ума, меня всегда умиляет и повергает в изумление. Для этого подвига потребны великое самоотвержение, готовность терпеть непрестанное поругание и презрение, необходима и высокая мудрость, чтобы бесславие свое обращать во славу Божию, в смешном не допускать греховного, в обличении остерегаться несправедливого. Таков и блаженный Фалалей, сокровенный святой, подвизавшийся у всех на виду, но угодивший Богу втайне.
Лукавый царедворец, который в своем кругу называл Фалалея «придурковатым бродяжкой», всегда играл на страсти царя к суевериям и религиозному фанатизму, поэтому и сейчас стал Фалалея расхваливать.
– Как же поступим, паракимонен?
– Так, как напророчено, владыка. Клин клином… Болгар руссами усмирили, теперь руссов усмирим печенегами.
Царь облегченно вздохнул:
– Невыразимая мудрость говорила устами блаженного… И все верно.
Царь подал Василию письма Калокира и царицы Марии. Паракимонен уже знал их содержание, ни одно письмо помимо его воли не попадало василевсу.
– Случаи гнусного предательства слишком многочисленны в истории Ромейской империи, о дражайший владыка мой, чтобы удивляться вероломству этого херсонесского вертопраха, – сказал Василий. – Воины и полководцы, те дальше от интриг, свивающих гнезда в тиши гинекеев и вельможных дворцов. Прямодушная жизнь, которая складывается в походах, лишена светского лицемерия и чиновной лжи. Я знаю его. Калокир всю свою жизнь провел в интригах против двора. Двоедушие стало его вторым инстинктом. Там, в далекой провинции, вне царского глаза, он сам себе царь, а здесь, в столице, – он заурядный чиновник и скромный подданный. Там раздувалась его спесь, здесь он должен притворяться смирным и покорным. Люди, сотканные из этих двух противоречивых качеств души, способны на самые неожиданные поступки и чаще всего являются иудами, клятвопреступниками.
– Почему эти мысли не высказал ты перед тем, как посылать Калокира послом к Святославу? – спросил Никифор.
– Я не имел ни права, ни сил препятствовать собственному решению василевса, – ответил паракимонен. – И если припомнит мой повелитель, я предупреждал тебя насчет Калокира… Я говорил о его непомерном честолюбии и гордыне ума. Он и Святославу еще не раз изменит, как только того оставит фортуна. Я прямо подозревал его в вероломстве и намекал на это, но протестовать против его назначения я не мог. Ибо если бы он не поехал в Киев, правоту моих слов проверить никто не смог бы, и был бы я без вины виноват…
Никифор должен был признаться, что паракимонен предостерегал его.
– Что же нам делать? Святослав осел на Дунае. Калокир мечтает о короне. Царь Петр покорился Святославу. Славяне группируются вокруг киевского князя. В столице полно мятежников. Ума не приложу.
– Надо продолжать лечиться тем же лекарством, с которого начали, государь.
– То есть?
– Клин клином вышибают.
– Вот и ты проник в пророчество Фалалея.
– Конечно. Пророчество это так непререкаемо.
