- Даже?! Говорят, он готовится в Болгарию.
- Приготовился. Уже. Войско в пути.
О! Этот херсонесский хитрец уже заручился чужеземной силой. Цимисхий вспылил.
- Но ведь есть ещё двор… Царская гвардия. - Он вскочил от волнения, пролил вино, даже не заметил. - Ты подумал об этом?
Они уже мысленно спарились. Святослав - с севера, Цимисхий с Востока. Никифор в клещах.
- Но ведь есть ещё двор, гвардия… рабы у синклитиков… Столичная стража… Есть безмозглая знать… Прихвостни двора… - как в горячке произносил Цимисхий.
- Во дворце главная сила, как мне известно, - гинекей, - сказал Калокир, будто между прочим, спокойно. - А гинекей уже завоёван… Ах, доместик…
Он погрозил Цимисхию пальцем…
- Ты и об этом осведомлён? Не вижу способов, чтобы посредством женщин завоёвывать троны… Прелести женщин неотразимы только в любви.
- И это ты говоришь после того случая, когда находчивая Феофано возвела на престол твоего дядю?
Цимисхий притворно вздохнул и смиренно произнёс:
- Признайся, что это ужасное вероломство? Идти мне против дяди, а тебе поднимать руку на законного василевса…
- «Вероломство?» «Законного?»…
Они оба вдруг рассмеялись. И смеялись долго, искренне.
- Теперь нечего притворяться, надо говорить друг другу прямо, - сказал вдруг сердито Калокир, Он сам - твой дядя - узурпатор и преступник. Он сам клялся всем и даже дал письменное обещание, сопровождаемое самыми страшными клятвами, что он никогда не посяг нет на Константинопольский престол, никогда не затронет прав малолетних, наследников, останется только соправителем. И что же увидели все? Малолетние василевсы только сидят на детских креслицах, боясь пошевельнуться, когда бывший их доместик теперь решает судьбу государства. Ни мать их Феофано, ни безгласный и раболепный синклит, ни смиренномудрый патриарх, ни запуганный народ - никто не смеет напомнить Фоке о его вероломных клятвах. Стефан, наследник Романа Лакапина, был отравлен царицей просфорою в церкви в самую Великую субботу. И об этом никто не решает заикнуться. Вот тебе пример: там, где мужчина с войском ничего не может поделать, женщина добивается посредством одной чёрствой просфоры. А ты говоришь о слабости царицы.
Красавец, говорун, идол женщин, Калокир знал магическую силу своих слов. Цимисхий слушал его с удовольствием.
- Женщины созревают скорее мужчин, - продолжал Калокир, - зато ум их отмеренный. Всю жизнь они остаются во власти страстей, применяются только к настоящему. Зато уж всё это близлежащее они видят значительно зорче нас. Поэтому в практических вопросах варвары справедливо опираются на… их жён или возлюбленных, безразлично…
Искоса Калокир поглядел на Цимисхия, остался своим впечатлением доволен. Цимисхий перестал перелистывать свиток Иоанна Дамаскина:
-
«Другом» назвал Цимисхий его в первый раз.
- Женщины отлично видят кратчайшие пути к цели, в то время, как мы глядим вдаль, ворошим и оцениваем судьбы умерших, событий и государств и не замечаем то, что лежит у нас перед глазами, - продолжал Калокир, пожирая «друга» глазами. - В таких случаях надо прибегать к содействию только женского ума. Особенно в тех случаях, когда и сама женщина унижена, оскорблена и ищет лазейку для обоих. Она не привыкла отказываться от того, чего ей хочется.
Это был уже явный намёк на связь Цимисхия и Феофано: какая же сила сможет удержать Феофано, чтобы не дать вызволить его из несчастья?
- Божественная любовь всё побеждает и расширяет все силы души, - Калокир читал в глазах Цимисхия, что он понял намерение Феофано, которое она, видимо, обдумала с наместником.
А наместник всё глубже забивал гвозди:
- Женщина всё отдаёт на жертвенник любви: «Любовь есть бог». «Кто любит, в том бог пребывает», евангелие от Иоанна, глава четвертая, зачало шестнадцатое.
Даже обдумывая самое страшное преступление, ромей искал санкцию в евангелии, которое знал наизусть.
Иоанн приблизился к уху наместника и прошептал, хотя в покоях кроме них никого не было:
- Не забывай, друг мой, что во дворце кроме Феофано, - нашего ангела хранителя, нашей прочной опоры есть ещё куропалат-дьявол воплоти. И ещё эта гадина - паракимонен.
Он отворил дверь, оглядел коридоры, в окно обозрел пространство около дома и, наконец, обняв Калокира, усадил его в золотое почётное кресло, введённое ещё цезарем для высших должностных лиц, и перешедшее к высокопоставленным ромеям.
