- Русские князья непривычны к такому раболепию, как принято в Царьграде. Прямота твоя мне по душе, друг, а проницательность и преданность и того более. Не скрою: пора, ох, пора русским утвердиться в этих благодатных местах ближе к морю, которое избороздили вдоль и поперёк наши предки и которое не зря называется «Русскими…» Нашим гостям далековато ездить для торговли, а Царьград - наш второй дом… Выход к морю, а через него во все чужеземные страны нам необходим как воздух. Романия должна быть под защитою русского меча, потомки добром вспомянут нас за это. И твоё искреннее решение служить отныне Руси я считаю единственно разумным… Ромейская корона ждёт тебя!
Калокир просиял и опять выпил.
- Теперь говори о деле, да поточнее… - сказал Святослав. - Что нового в столице?
- Царь беснуется с перепугу. Он расставил машины для метания камней и стрел на стенах Царьграда. А через Босфор велел протянуть железную цепь, которую с одной стороны прикрепили к башне, а с другой - утвердили на стенах крепости противоположной стороны. Боится, старик…
- Это мне известно, - ответил Святослав. - Ты ведь не один для меня там соглядатайствуешь… Что с царём?
- Царь похудел от забот, и теперь сам обучает каждодневно пехоту, вооружает армию и снаряжает конных латников. Он - большой мастер в этом деле, даже написал сочинение о стратегии войны и заставил всех военачальников выучить его наизусть… И всё это приготовление держится в секрете, но не для меня…
Святослав улыбнулся:
- Да, теперь он уже не присылает мне подарки. А ведь при моём появлении на Дунае, он тотчас же прислал мне дары, в надежде на то, что я поднесу ему на блюдце Болгарию. К сожалению, я не могу быть столь щедрым… Тем более сейчас, когда и у нас в тылу неспокойно…
- Да, князь… Боярство зашевелилось. Царь Пётр хворает, но есть причина думать, что это напускное. Я слежу за Великой Преславой. Около Петра вьются недовольные тобою, князь. Нам надо держать ухо востро… Теперь у многих болгарских бояр с Никифором вместо войны - дружба… Друг мой, василевс Никифор будет играть на религиозном единении обоих народов: ромейского и болгарского…
- Опять эта игра в единоверие, - недовольным тоном произнёс Святослав. - Как тут не вспомнить матушку, которая часто говорила мне: вера одна и душа одна и народ как цепями друг с дружкой связан. Женщина, а раскусила.
- Умнее не скажешь, - заметил Калокир, - наши цари потому за веру и цепятся… Крепче людей держать в повиновении верой.
- Мы не противники христианства, и не фанатики своей веры, - сказал Святослав. - Моя мать крещена в Царьграде, часть моей дружины - христиане. Это не мешает нам быть русскими. Вообще, христиан мы не обижаем, и болгары тут на нас жаловаться не могут. Расчёт царя не оправдается… Держи, патрикий, ухо востро.
- За василевсом и его двором я неустанно слежу, князь, и у меня там есть люди. Соглядатай наш только что оттуда. С василевсом и вельможами беседы вёл. Он может, если угодно, обо всем сам доложить.
- Зови.
Вскоре пришёл монашек в потёртом стихаре - в одежонке вроде кафтана с широкими рукавами. Он почтительно и смиренно отвесил поклон и робко стал у двери.
- Превосходный соглядатай. Ну просто клад. Он ещё у моего родителя был на службе…
Святослав оглядел его с ног до головы и покачал головой: так неказист показался ему этот разведчик.
- Подойди поближе. Как тебя зовут?
Тот шагнул робко, шмыгнул носом, скорчил умильную рожу и стал чесаться.
- Как зовут, говорю, - строже произнёс Святослав. - Какой-то он у тебя чудной, - сказал Святослав Калокиру. - Такого не только к царям, а и в харчевню не пустят…
Калокир засмеялся.
- Фалалеем его зовут…
Монашек смирно заметил:
- Фалалей я для ромейского царя, а для русского князя я - Дудица.
- Грек?
- Не угадал.
- Болгарин?
- Опять не угадал.
- Кто же ты, шут гороховый?
- Эх ты, да я - русский.
- Плутуешь. Отколя?
- Из Нова Града… С Волхова.
- Ишь ты, куда тебя занесло. И какими судьбами?
- Судьба у холопа известная: гни спину на боярина, да не пищи. Матушку променял боярин на собаку, а меня сдал на выучку шорнику. Приучили делать обувь, шапки, ремни, сбрую, седла, колчан, рукавицы, плети. Был и кожемякой - кожу руками обминал. Тяжело было, подумал, подумал, и убежал в скоморохи…
Фалалей стащил парик, выпрямился и преобразился на глазах у князя. Лицо его приняло насмешливое выражение, речь стала бойкой, чеканной, с новгородским твёрдым северным акцентом… Он подпрыгнул, перевернулся на месте колесом и как ни в чём не бывало, продолжал:
