- Он был тебе другом, насколько я знаю…
- Нет, нет! Только друг и может быть самым опасным при случае…
- Ну, так успокойся, я его прогнала… Не бойся никого. Предупреждён и за тебя твой бывший подчинённый Варда Склир. Он будет руководить отрядом на тот случай, если в Палатах или со стороны вдруг объявятся сторонники Никифора… С Вардой я условлюсь. Ему придётся прятаться с отрядом в царском дворце на ту ночь, когда мы старика заставим уйти на тот свет. Старик будет спать, когда ты придёшь ночью в мои покои… Мои рабыни сбросят тебе с крыши верёвочную лестницу или корзину из-под белья и ты со своими сообщниками поднимешься. Конечно, с одним стариком, да ещё безоружным, ты справишься и один. Но лучше иметь в запасе лишние силы. А на утро держава будет иметь нового василевса. Имя твоё давно в почёте, все поверят. Да и кому придёт в голову сомневаться, если это будет провозглашено от меня, от моих детей, от сановников… Тело старика можно будет выставить за ворота, чтобы ни у кого не было сомнения в его смерти.
Она говорила спокойно и уверенно, точно речь шла о самых обыкновенных вещах.
- Только тут я узнал свою возлюбленную больше, чем знал раньше.
А сам подумал:
«Так же деловито и невозмутимо она заставит и меня уйти на тот свет, если ей в этом окажется надобность».
Но ему не стало от того страшно или неприятно. В её взоре было достаточно нежности, в голосе преданности.
- Мой властелин, - она простёрла к нему руки, - неужели придёт и скоро придёт время, когда я буду любить тебя вволю, только тебя одного. Как подойдёт тебе золотой меч василевса, золотая держава и золотой скипетр.
Ходила молва, что если для её благополучия потребуется устранение всех царедворцев и полководцев, взятых вместе с царём, она не остановится в умысле. Теперь это казалось ему величественным, ибо совпадало с его намерениями.
- Возлюбленная, - сказал он. - Голос мести заставляет молчать моё сердце, исполненное самой ужасной ненавистью против обидчика, хотя он мой дядя. «Он мой дядя», - часто говорил я себе. Но жалость не шевельнулась в моей душе. Преклонение перед его даром полководца внушало мне почтение и к царю. Но гнев мой стал непереносим, когда я увидел, что вся столица пылает к нему ненавистью, когда его безрассудство ввергает государство в тяжкое ярмо бедствий. Когда собственная венценосная супруга, столь же мудрая, сколь очаровательная смотрит на жизнь с этим узурпатором, как на непереносное иго. Когда, отуманенный своевластием, он готовится ослепить царевичей… (Конечно, сам того злодейства он и не думал приписывать Никифору, притом же презирал молву). И силу гнева матери и царицы я понимаю… Мой прямой долг - спасти династию во славу родины и величия её подданных.
Феофано упала перед иконой божьей матери на колени, плакала умилённо и горячо молилась. Она испрашивала у богоматери успеха в своих делах.
Потом склонилась перед ним, дрожа от счастья:
- Будущий василевс Романии даст великое счастье матери царевичей и венценосной своей супруге. Клянись перед Пречистой быть моим мужем теперь же…
Цимисхий склонился на колени с ней рядом, глядя на икону, и под рукой почувствовал роскошное её тело, дрожавшее от волнения…
- Клянусь! - произнёс он в экстазе.
- Господь бог, да поможет нам в этом святом предприятии.
Он почувствовал на щеке горячий и влажный поцелуй.
Потом они поднялись наверх, и вновь он остался один. Феофано точно растаяла в воздухе. Чёрный монах проводил его до соседнего постового. И так начался его путь обратно в том же порядке. Скоро достиг он пологих улиц предместья. На Босфоре ждали его верные рабы. Тайком, оглядываясь и остерегаясь, садился в лодку будущий властелин великой империи.
Как только Никифор Фока приехал с Востока, тут же пришло известие, что арабы опять отвоевали Антиохию. Беспокойство царя усилилось ещё больше. К тому же начали доходить слухи, что киевский князь, угнав печенегов в глубину степей, вновь высадился на берегах Дуная.
Подозрительность в василевсе переходила в манию. Царь стал опасаться почти всех окружающих и через одного пробовал проверять другого: отныне во дворце все друг за другом шпионили, все друг на друга доносили. И так как он не мог знать, на кого же можно положиться, то стал вовсе избегать общения с людьми, появляться в городе, в цирке. Константинополь казался ему теперь населённым одними изменниками, всегда готовыми его убить, отравить или предать в руки иноземцев. Поэтому он решил наглухо отгородиться от столицы и задумал окружить царский дворец высокой непроницаемой стеной, которая была бы недоступна ни для внутренних, ни для внешних врагов.
Из-за дорогостоящей постройки обрушились на жителей города новые налоги. Никифор сам лично следил за работами и торопил зодчих. Тогда множество каменотёсов, каменщиков, плотников и других ремесленников со всей страны было согнано в столицу, и весь народ уже знал, что царь строит стену, которая растянется от Золотого Рога до Мраморного моря и закроет собою весь холм, занятый царским дворцом.
